Что почитать: свежие записи из разных блогов

Записи с тэгом #Оридж из разных блогов

Санди Зырянова, блог «Дупло козодоя»

Волчья сказка

пора, наверное, вводить тег для славянского фэнтези, потому как любимый жанр же )

Волчья сказка
дженофем, драма

Жили-были старик со старухой, и была у них дочка Настенька. Красавица была да умница, уж и добрая, и пригожая, и ласковая. Хлебы пекла всем на зависть, пряжу пряла – паук паутинку такую тонкую не выткет, а за работой песни пела соловьиным голосом. Но вот пришла в дом беда: умерла старуха. Старик погоревал-погоревал, да и другую старуху в дом привел.
А у старухи той тоже дочка была, Василиса. Старик ее и не разглядел толком – услыхал лишь, что Васька его Настеньке ровесница, ну, думает, подружка дочке будет. А у старухи дочка есть – стало быть, мать и хозяйка опытная. На том и порешил. Да, по правде, старик больше на приданое старухино смотрел.
скрытый текстСмотрел, да и самое главное просмотрел.
Васька-Василиса оказалась та еще девка. Ростом самого старика на целый вершок выше, в плечах шире, глазом как поведет – у всех вокруг душа в пятки уходит, матом как загнет – мужики краснеют, а кулаком как припечатает – медведя уложит. Непряха, неткаха, только и годится, что тесто месить да воду носить – это в доме и делала. Да это что: раз собрался старик на охоту идти – ан глядь, ружьишка-то и нету. Кто взял? – а Васька взяла, лося да трех косуль добыла…
Озлился старик. Ишь чего – сам-то он за одним зайчишкой мог целый день пробегать, а Васька за полдня сколько добычи принесла! Нешто годится девке так себя вести? Да еще и ружье взяла без спросу. Попытался старик поучить Ваську за косу – неделю потом с синяком под глазом ходил.
Не вышло у старика дружбы с падчерицей.
А пуще того дружбы с падчерицей не вышло у старухи. Старуха, вишь ты, свою Ваську-грубиянку любила, будто она ей солнышко в окошке. Сарафаны ей расписные шила, почелки золоченые, бусы на ярмарке покупала – да Васька их хоть бы носила, неблагодарная. А умницу да красавицу, работящую Настеньку сразу невзлюбила: говорит, из-за нее мою Василисушку никто сватать не будет… Уж как Настя ей ни угождала – все было напрасно. Взъелась злая старуха на Настеньку, со свету ее сжить решила.
Вот ударил мороз, сковал реки, лес замело да завьюжило. Старуха пошла в чулан, старика туда зазвала и говорит:
– Запасов у нас, старик, мало, не прокормимся мы. Бери свою Настьку да веди в лес, пусть она там замерзнет.
– Ты что, старуха! Чтобы я, да кровинушку свою?!
– Вот Василисушку позову, она тебе покажет кровинушку…
Припомнил старик, как Васька ему бока намяла, покряхтел и согласился. Еле уговорил старуху дать Насте тулупчик с валенками да рубаху сменную – авось Настю в лесу кто найдет да подберет.
Велел он дочери собираться, взял ее за руку да в лес и повел.
Ведет, ведет, потом соврал, будто ему отойти надо, ждать наказал – а сам ноги в руки, и домой.
Стоит Настя на лесной полянке, где отец ее оставил, продрогла вся, а тут и смеркаться начало. Где-то далеко уж и волк завыл. Страшно Насте стало. «Никак, с батюшкой что случилось?» – думает вслух.
– Случилось, бля. Мозги твой батюшка прожрал, чтоб ему, заразе, – говорят над ухом. Настя так и вскинулась:
– Кто здесь?
Будто кто другой мог такие слова молвить…
– У тебя, никак, тоже последний умишко вымерз, – отвечает Васька. Стоит подбоченясь, порты на ней мужские, отцово ружьишко за плечами, узелок и котомка. – Нешто еще не поняла? Завел тебя папаша и бросил. Мать моя так велела. Пошли, до темноты приют подыскать надо.
– А... ты что тут делаешь, Васенька? – спрашивает Настя, а у самой уж зуб на зуб не попадает.
– Вот дура! Ушла я из дому. Надоело. Мать знай себе зудит «замуж, замуж, женихи», отец твой дурак дураком, а теперь еще и кашеварить придется. Мать полдня мне объясняла, как щи варить. В общем, сварила я что-то, так это «что-то» свиньям и вылили. Пошли, вместе веселее.
Васька-то, когда на охоту ходила, небольшую избенку охотничью заприметила. Хорошим жильем ее никак не назвать было – тесная, темная, вся рассохлась, но все лучше, чем ничего. Настя из-под снега мха накопала да щели меж бревен законопатила, полы вымела да вымыла; Вася дров нарубила, печку растопила, воды из ближнего ручья наносила, глядь, уж и заячья похлебка в старом чугунке булькает.
И стали они вдвоем жить-поживать. Вася на охоту ходит, Настя хозяйство ведет. По воскресеньям на ярмарке дичь продают, овощи да муку покупают.
Раз как-то окружила их избенку стая волков. Голодные да свирепые. Воют, рычат.
Выходит Васька – и на них матом:
– Ах вы, такие-сякие, дряни серые! Я вам половину лося отдала? Отдала! Чего еще надо-то?
Вышла наперед волчица. Старая уж, седая. На лапу припадает, дышит тяжело.
– Чего тебе, старая? – Васька ей. – А, волчата… Лапа болит, охотиться не можешь? Трудные времена? Ну иди, погляжу, что у тебя там с лапой-то…
Взяла волчицу – да в избу. Настя испугалась, за печку забилась, а Васька кричит: «Похлебки налей!»
Лапа у волчицы и правда была покалечена, вся в крови заскорузлой. Чертыхалась Вася да лапу волчью промывала, заговоры какие-то шептала, песни странные, жуткие без слов над волчицей пела. Вот и луна взошла.
Полакала волчица похлебки, что ей Настя налила, а потом легла посередке избы, да и уснула. Погладила ее Вася по спине, Насте палец к губам приложила – т-с-с, не видишь, спит, – а сама к волкам из избы вышла. Да не с пустыми руками. Косулю, что до того на охоте добыла, взяла, часть мяса обрезала, а остальное вынесла. Говорит, царицу вашу я подлечу, а это детишкам отнесите…
Смекнула Настя, что не простая девка ее сводная сестра, но расспрашивать побоялась. Хотя давно поняла, что Вася вовсе не такая злая, какой ее в деревне считали: на охоте она никогда зря зверя не била, матку с детенышами не трогала, силки не ставила, а бывало, что и зверя из капканов выпускала. И о Насте заботилась пуще матери родной. Только уж больно сурова удалась.
Три дня и три ночи провела у них волчья царица, а потом вскочила на все четыре здоровые лапы – только и видели ее.
А тем временем наступили крещенские морозы. Речка до дна промерзла – об ухе пришлось забыть, зверье попряталось, припасы вышли. Отправилась Вася на охоту, Насте, как обычно, наказала сидеть в доме да никому не открывать. Настя, правда, и сама бы никому не открыла – побоялась бы…
Началась метель. Ветер воет, сучья по всему лесу ломает; темно стало, будто ночью. Сидит Настя, дрожит, Богу молится, чтобы Васю уберег. Пусть Вася в лесу – что другая девка у себя в горнице, каждое дерево ей друг, каждый зверь ей брат, а в такую метель и ей нелегко придется…
До утра Васи не было. Снегу намело по самый венец. Настя выглянула – мороз, какого и старики не припомнят, аж трещит. А нос-то высовывать придется, хотя бы хворосту насобирать. Да и Васю бы пойти поискать… но где же ее отыщешь? Все следы замело…
Одно добро – что хворосту полно, ветер много веток наломал. Собрала их Настя, печку затопила, а сама слезы утирает. Думает, может, Вася жива, да заблудилась – дым увидит, домой придет…
И верно, пришла. Добыла нескольких зайчишек.
– Вот черт, – говорит. – Экая сволочь пурга, все зверье мне распугала! Выменять крупы не на что будет!
Настя плачет, обнимает ее:
– Да ты радуйся, – отвечает, – что жива, я уж вся извелась, так о тебе волновалась!
Вася плюнула.
– Вот дура, – только и сказала.
И ошиблась. Не зря волновалась Настя, не зря. Перемерзла в ту ночь Вася, дорогой ценой ей обошлись добытые зайцы – слегла к вечеру. Вся жаром полыхает, в бреду, кашлем заходится.
Снова Настя плачет, снова молится. А как еще Васе помочь? – кабы лето было, или хоть травами лечебными запаслись… К утру Васе еще хуже стало. И надумала Настя идти в ближний город за тридцать верст – доктора звать. Навертела два платка, поверх Васину шапку надела, портянок три пары под валенки, собрала деньги, какие еще с последней ярмарки оставались, перекрестилась, дверь закрыла – и в путь. А Вася вдруг очнулась и ей вслед:
– Не ходи, Настя, замерзнешь, погубишь себя…
Настя ее и слушать не стала. Авось не погибну, думает, а Васеньку спасать надо!
Идет она через лес, идет. А идти тяжело – по сугробам-то, в мороз, льдистый воздух в груди так и ломается, ровно стекло, все нутро обжигает. Вдруг видит – серые тени вокруг. Волки!
Застыла Настя в страхе. Кабы рядом Вася была – ничего бы не боялась, да Васи-то нет. Что делать? На дерево бы залезть – но и это не выход, с волков станется вокруг сесть и ждать, пока Настя не упадет, обессилев. А волки-то дугой ее обходят и будто гонят куда-то.
Нет. Не куда-то.
Обратно – домой.
Так бы и пригнали, но Настя взмолилась.
– Волкушки, милые, – говорит. – Васенька там больная лежит, доктор ей нужен. Если я не приведу – никто не приведет, а без доктора Васенька помрет ведь!
А волки сели и слушают, ровно понимают.
И вдруг из-за большого дерева старик выходит. Седой весь, как лунь, сгорбленный, еле ноги тянет, и одетый не по-нынешнему, – рубаха на нем длинная и поверх нее волчья шуба, и посох чудной, с навершием в виде волчьей головы.
– Веди, – говорит Насте, – веди, красна девица, к внученьке.
Отчего-то Настя сразу ему и поверила. Так-то она Васиной родни, кроме мачехи, и не знала, да Вася их добрым словом и не поминала. А дед был такой старый, что Вася ему не то, что во внучки – в правнучки годилась. И то хорошо, если Вася, а не мать ее.
Пришел он за Настей в избенку. Из-под шубы туесок берестяной выудил, Васе грудь чем-то из туеска намазал, молитвы какие-то не нашенские, не христианские прочел… Смотрит Настя, а у него изо рта волчьи клыки выбежали! А у Васи-то – ровно в ответ, такие же блеснули…
Еле Настя на ногах устояла. Но честь по чести, печку затопив, в чугунке давешней зайчатины разогрела, давай старика потчевать: отведай, дедушка, угостись, чем Бог послал…
Усмехнулся старик. Отвечает:
– Мне-то ладно, а ты бы, красна девица, поделилась с внучатами моими да старухой…
– Так пусть заходят, гости дорогие, – отвечает Настя. – Что же ты, дедушка, их сюда не позвал? Холодно, чай, нынче…
Старик качнул головой:
– Ты, девка, вдругорядь смотри, кого в дом зовешь, а нам много не надо – что у тебя от зайцев осталось, кости да жилы, то нам и сгодится.
Подивилась Настя. Ан у старика очи желтые как сверкнули! – она спорить и побоялась. Собрала кости да жилы заячьи, старику в платочке подала.
Вышел старик. Хотела Настя глянуть, что ж за внучата у него такие непривередливые, высунулась за дверь – а там ни внучат, ни старика. Только волчья стая уходит, костями заячьими хрустя…
С того часа пошла Вася на поправку. А пока она на охоту ходить не могла, Настя что ни утро находила у двери то фазана, то зайца, то косулю. И волчьи следы.
Так они и перезимовали. Пришла весна-красна, и ходили девушки по лесу, всему радуясь: и первой проталине, и первому подснежнику, и первой зеленой почке, и сережке березовой. Настя огород у избенки посеяла – капусту, да горох, да репу с морковкой, да огурчиков, да петрушки с сельдереем, и растет все на лесной земле получше, чем на отцовской. Правда, нет-нет, да и взгрустнется ей по отцу с мачехой.
– Дура ты, как есть дура, – вздыхает Вася. – Отец тебя на мороз одну выгнал, в лесу диким зверям на поживу бросил, нешто так делается?
– Васенька, – раз как-то Настя спросила, – а кто твой отец?
– Егорий, Горшковых сын, – удивилась Вася. – Ты же и знавала его, жили ведь недалеко!
– А тому старичку, который тебя пользовал заместо доктора, он сын или мамка твоя дочка?
Нахмурилась Вася. Но поняла – далее врать негоже.
– Отец мой праправнуком ему приходится, – говорит. – Егорий мне приемный отец, не родной. А я, значит, последняя в роду, оттого Пастырь мне свой посох и передаст. А они мешали, не хотели…
Замолчала Настя.
Страшно ей стало дальше расспрашивать. Хотя и любопытство аж горело внутри: какой такой Пастырь, что за посох, отчего мешали?
И Васю жалко: родного отца, почитай, и не знала, один отчим умер, второй не полюбился, из всей родни только с дряхлым «пастырем» и дружба!
Пришло лето. Огород Настин весь поднялся, зацвел, так что душа радовалась. Мало-помалу начала и земляника появляться, и другие ягоды, и грибы, и дикие яблоки – Настя только успевала бочки на ярмарке покупать да солить и мочить припасы на зиму.
Раз как-то шум пошел по всему лесу – это барин приехал и вздумал поохотиться. Вася бранилась на чем свет стоит:
– Зверь только детеныша выводит, а эти гады спугнут, из нор выгонят!
И ведь как в воду глядела. Вернулась Настя с огорода – а в избенке девка сидит незнакомая. На кошку похожая, дикая, сарафан на ней рябой, глаза зеленые. Зло Настю взяло. До того в их избенке чужих девок не бывало, и обидно Насте показалось, что Вася с зеленоглазой возится. Руку ей перевязывает, травками отпаивает, молитвы свои басурманские поет…
Настя, однако ж, себя пересилила, девке поклонилась, а та только зыркнула. Обмерла Настя: глаза-то у девки не человечьи! Зрачки вертикальные… Да и уши не людские, все шерстью обросли и с кисточками, как у рыси.
Сжала Настя кулачки. Вышла из избенки. Стоит, а у самой внутри все заходится.
Тут и девка с чудными глазами выходит, а Вася ей вслед:
– Ты, Арыська, попервах лапу-то береги! И смотри, хоть раз в день в воду проточную окунай!
«Арыська», – думает Настя. Рысь-оборотень. И оттого еще ей горше: все в лесу особенные, Вася вон волчий язык понимает, Арыська в рысь превращается – или в человека?, дед Васин и вовсе какой-то Пастырь, и только она, Настенька, не пришей кобыле хвост…
Вышла Вася, в руках тряпицу чистую и нож держит. Необычный нож, каких Настя никогда и не видела – костяной, резной, на рукоятке голова волчья.
– Пора тебе, Настёха, – говорит, – в другую жизнь двери открывать. Дай-ка руку-то…
Настя руку и протянула. Кто ж знал, что Васька-негодница ей руку ножом своим распорет? Ахнула Настя, слезы так и брызнули. А кровь ее по ножу не стекла, а вся впиталась. Кость, видно, старая, пористая. Только нож почему-то даже не потемнел – какой был беловатый, такой и остался. Кивает Вася, вроде как довольна; бормочет что-то про себя, словно мыслями где-то вдалеке, а руки будто сами собой Настину рану тряпицей перевязывают. Наконец, протянула нож:
– Возьми да гляди, береги. Как понадобится тебе спасать жизнь свою – найди пень старый, как тот, что возле нашей избенки, воткни, разденься догола да перекинься. Но помни: это тебе не игрушки.
Вздрогнула Настя. День солнечный стоял, а ей тьма да гром с ясного неба померещились. Уж и молчала бы о том, что на сердце, да не смолчала.
– Ты, Васенька, пошто Арыську привечаешь? Нешто она тебе больше люба, чем я?
– Вот дура, – говорит Вася по привычке. – Лапу ей горе-охотнички, чтоб их подняло да перевернуло, подранили, я и залечила. А ты – «люба»… Ты одна мне люба, чего спрашиваешь-то?
– Что? – переспросила Настя.
Ведь мечтала с самой зимы эти слова услышать. А услышала – и ушам не поверила.
Вася и сама от себя тех слов не ожидала – сказала, и язык прикусила.
Кинулась Настя к ней на шею, закружила:
– Сестрица милая, любимая!
– Точно ли сестрица, ничего не путаешь? – хмуро ей Вася отвечает.
И верно – не сестрица. А как назвать то, что в сердечке девичьем бурлит-колотится, не ведает…
И чувствует, как во сне, Настенька, что Вася ее обнимает-целует в уста сахарные, грудь девичью гладит, а руки-то у Васи нежнее самой нежности…
– Суженая моя! – у Насти вырвалось. – Суженая, ненаглядная…
И быть бы им, как во сне счастливом, да прознали Настин старик-отец и Васина мать-старуха, что дочери их в зимнем лесу не замерзли, зверями дикими не загрызены – живут припеваючи, ягоду лесную да дичь тучную на торгу продают. Прознал о том и парень один из их деревни, который все на Настеньку заглядывался, Семен его звали. А еще одного мужика, молодого вдовца Матвея, Васина мать посулами хорошего приданого заманила.
Отправились они все вместе в лес – искать девушек. Долгонько плутали, но Матвей этот был из опытных охотников, про избенку лесную знал, вот и смекнул, что девки, видать, там приют нашли.
Вася в тот день как раз на охоту пошла, а Настя в огороде трудилась, капусту поливала да репку полола. Глянул Семен на Настеньку, зубами скрипнул: похорошела Настя, разрумянилась, глаза блестят, а над головой у ней бабочки лесные вьются. Сарафан у нее новый – Вася на ярмарке лучшей материи для Насти купила и тесьмы узорчатой; лента в косе шелковая синяя, бусы гранатовые в пять рядов на шее. А на ножках не лапти простые – добротные поршни, Вася их сама тачала. Семен, вишь ты, был из таковских, что бабу себе выбирают покрасивее да с хорошим приданым, но у себя в дому в черном теле держат, слова сказать не дают, вот и положил глаз на кроткую да работящую Настю-красавицу. А тут как увидел ее – так и понял, что не бусы и не ленты красят девушку, а красит ее счастье да любовь, какой от Семена ей не видать. Вот зло в душе и закипело.
Матвей же присмотрелся и к огороду, и к сарафану, и к поленнице, – и повеселел. Добрая девка Василиса, думает, хозяйственная, хоть и не красавица, а что ругаться да орать горазда – собака лает, ветер носит. Убрал он ружье за плечо, вышел наперед и говорит громко:
– Доброго дня, хозяюшка! Не дашь ли водицы испить?
Другая бы к ручью послала, но Настя отложила тяпку, побежала в дом за жбаном и вынесла родниковой воды: испей, добрый человек.
– Одна ли живешь? – продолжает Матвей, будто бы просто так расспрашивает.
– Нет, – отвечает Настя, – со мной Васенька живет. Вот-вот с охоты возвернется.
– А отца с матерью давно ли видела?
– Нет у меня ни отца, ни матери, – говорит Настя. Старик как услышал эти слова, да как закричит:
– Ах ты, дрянь девка, бедовая, правду мне жена говорила – одно горе от тебя в дому! Где Васька окаянная? Сейчас вас обеих – в дом, да вожжами!
Нахмурилась Настя.
– Вот как? – говорит. – Когда ты, батюшка, меня в зимний лес завел и бросил, тебе горя было мало? Не вернусь я к тебе, и Васеньку не пущу!
Матвей опешил слегка.
– Погодите, – говорит, – мы же их сватать пришли, может, вожжи потом?
Да кто его слушал! Тут и старуха крик подняла – кроет почем зря и Настю, и Васю. А Семен со стариком Настю за руки схватили и тащат. Настя ну кричать – так Семен ей рот платком заткнул.
Матвею и жалко девку, но рассудил, что не его это дело – отец в своем праве. Дай, думает, дождусь своей невесты, авось все обойдется без слез. И вдруг смотрит – выходит на поляну к избенке Вася, в портах, как привыкла, с ружьем в руках, с ягдташем полным, а за ней целая стая волков и рысь!
– Это что такое, – спрашивает, – ах вы, поганцы! – и еще с десяток слов…
Матвей прямо ахнул: в жизни не слыхал, чтобы девка так ругалась. А Вася – ружье наперевес, в Семена прицелилась и говорит:
– А ну, пусти ее, свинья этакая, коли жить не надоело!
Тут Матвей догадался, что надо бы дело миром решить с обеими. Говорить что-то начал, вроде, что родители соскучились, что бабе по мужику надо, чтобы хорошо прожить, и все такое… А волки в кружок сели и зубы скалят. Страшновато стало Матвею. Сколько он зверя ни бил, а такого еще не видал.
Старик со старухой разошлись тем временем. Бранятся. Старик кричит:
– Забирай свою оглоблю, и чтоб я вас обеих не видал!
А Вася их растолкала, Настю забрала – и в дом.
– Семен, что стоишь? Я за ней дом и много всякого добра дам, и коров, и коз, и свиней, – кричит старик. Семен рад стараться – ружье к плечу вскинул и в Васю стреляет.
Попасть-то он бы не попал. Стрелок из него был – как из самой Васи стряпуха. И зверью лесному то было ведомо, вот только даже из незаряженного ружья хоть раз в сто лет, а убить можно. Бросились рысь-Арыська и волки Васю защищать. А Семен в раж вошел – и еще раз выстрелил…
И упал самый старый, седой волк на траву, не зеленую – красную от крови.
– Дедушка! – закричала Василиса, бросаясь к нему.
Матвей ничего понять не успел, а на траве лежит не волк – человек. Седой, долгобородый, осанистый старик в белой длинной рубахе, с костяным ножом в ножнах на груди да с посохом резным. А грудь ружейным выстрелом навылет пробита. Плачет Василиса – никто отродясь не видел ее в слезах, а вот поди ж ты. На грудь окровавленную к седому Пастырю склонилась. А тот по голове ее погладил, точно благословил, посох свой ей в руку вложил – и испустил дух.
Выпрямилась Василиса. Глаза желтым блеснули.
Тут-то Матвей все и понял. Попятился – и бегом, без оглядки. О старике со старухой, тещей несостоявшейся, и думать забыл…
Семен же ружьем своим – щелк, щелк, а стрелять-то уже нечем, кончились заряды. Хотел было стариково схватить. Да старик от страха ополоумел, на четвереньки упал, в ружье вцепился и весь трясется. А старуха за дерево спряталась.
Ударила Василиса посохом оземь – кинулись волки к Семену. Взяли его в круг – не вырвешься. Кричит Семен, отпустить просит, ругается ругательски.
Прежняя Васька бы ему как ответила – мало не показалось. А нынешняя, с посохом, только стоит молча и смотрит. Покричал Семен еще, покричал, а потом начал воздух ртом хватать, хватать, на колени упал, обмяк – да и растянулся на земле…
Волки по очереди его обнюхали – и расступились. Умер Семен.
Старуха будто опомнилась – кинулась к Василисе, кричит «доченька, доченька!»
– Прости, матушка, – ответила ей Василиса. – Не могу я жить по-твоему, как ты велишь, не моя это судьба. И не хочу я жить с тобой, ты безвинную девушку одну на мороз выгнала. Уходи, пока отпускаю. Уходи и ты, старик! – обернулась к волкам и крикнула: – Проводите!
Сжал старик кулаки.
– Я, – говорит, – с облавой приду, перестреляем твоих волков, а самих силой в дом вернем!
Настя только головой покачала…
Волки зубы оскалили, зарычали – и пошли полукругом на старика со старухой. Пришлось им возвращаться восвояси. А только вернулись не все. К вечеру прибежал молодой волк и доложил все как есть: и что старуху домой довели, и что старик помер на окраине леса…
А Василиса ночи дождалась. Ночь летняя, светлая, теплая, – красота, а не ночь. Вот и луна полная на небо вышла, так, что каждый листик, каждая травинка мерцает…
И там, где была рослая девушка с посохом, теперь стоит молодой, но матерый волчище.
Перекрестилась Настя, диво это увидев. Но обратного пути ей уж нет, да она и не хотела его. Перевела дух. Сарафан сбросила, разложила аккуратно на сундуке. Поршни подле сундука поставила. Бусы-оберег в шкатулочку убрала.
А потом вышла из избенки, дверь закрыла, взяла заветный нож, воткнула в огромный пень, перекувырнулась через него…
И побежали в чащу леса двое. Молодой волчище – и маленькая, ладная волчица с синей лентой в бусой шерсти.

Санди Зырянова, блог «Дупло козодоя»

Солдатская любовь

Солдатская любовь
Р, слэш

Вот вы, может, не верите во всякие страшные сказки, да? Оно и понятно. Кто же в них верит — сказки ведь для малых детей, а то для отдохновения. А вот мне что рассказали — то быль настоящая, видал я и того, про кого рассказывали, и кладбище тоже видал, и камень посреди перекрестка семи дорог. Ну, да начну-ка я с самого начала.

Жил да был на свете солдат Иван Прохоров. Был он крестьянский сын, парень разбитной да сметливый, на лицо приятственный и по характеру добряк, однако ж воевал храбро и медаль за то получил. Одна беда: вместе с медалью получил он тяжелое ранение. Отъяли у него руку выше локтя, ногу спасли, да остался наш Иван хромым, а после еще и ослеп на один глаз. Посмотрели в канцелярии, что солдат из Ивана теперь никакой, да и списали.

скрытый текстИван был человек веселый и даже без руки держался бодрячком.

— Не было бы счастья, да несчастье помогло, — сказал он и засвистел. Вишь ты, кабы не ранение да увечье, служить бы Ивану все двадцать пять лет — а он успел отслужить только три. Калеке-то и в деревне родной должно было прийтись нелегко, но Иван не унывал: крепко надеялся на свою мастеровитость — руки у него были золотые.

Вот он уцелевшей золотой своей рукой смастерил себе что-то вроде крючка на место культи, чтобы нести на нем походный мешок, и бодро зашагал к себе в деревню, продолжая насвистывать веселые песенки.

Думал он, что к ночи дойдет до села Большие Петухи, да там и на ночлег попросится. Но вот ведь как вышло: на здоровых ногах Иван мог бы идти и идти, а охромев, ковылял с трудом. Так и получилось, что застала его тьма в чистом поле. Солнце садилось за холмы, темные громады деревьев нависали над дорогой, а тут еще и запашком знакомым пахнуло — на военных полях Иван не раз этот запах чуял, сразу понял, что к чему. Подумал было, что поблизости лось подох или другой какой зверь, но нет: неподалеку от дороги на небольшом холме стояло одинокое дерево, а на нем висел удавленник.

— Ишь ты, эк его прикрутило, — посочувствовал Иван. — Руки-ноги целы, а вот ведь — не выдержал. Видать, крепко ему пришлось погоревать, раз руки на себя наложил. Ну, бедолага, хоть и не будет тебе царствия небесного, покойся же с миром! Жаль, не смогу тебя похоронить — с одной-то рукой.

Перекрестился Иван и дальше пошел.

Шел он, шел, нога болит, вторая тоже болит — ей-то за двоих приходится работать, вдруг слышит: кто-то его нагоняет. Пеший, а здоровый и резвый, идет быстро. Эх, думает Иван, вот бы попроситься в попутчики — так ведь не возьмет же.

И тут человек тот сам к нему подходит.

— Эй, — говорит, — служивый, пошли вместе. Скучно одному по темноте-то.

Обрадовался Иван.

Слово за слово — разговорились. Иван про войну новому знакомцу рассказывает, тот ему — про деревенское житье-бытье. Долго ли, коротко ли, спохватился Иван, что имени не спросил и своего не назвал.

— А меня, — говорит тот человек, — Матвеем звать, Федотовых я сын.

Голос у Матвея молодой; ну, думает Иван, парень-то небось моих лет, а еще и подружимся. Любил он это дело — дружить да новых приятелей заводить, а старых тоже не забывал. Тут и луна взошла. Смотрит Иван: точно, молодой парень, кудреватый, глаза большие, брови соболиные — хорош! Только лицо будто не двигается, и губы темные. В лунном свете все как серебряное, а Матвей и вовсе синий какой-то. Ну да мало ли что может быть с человеком — может, помыслил Иван, у него щека парализована, видал он такое с одним солдатиком.

— Смотри, — говорит Матвей, — огонек.

Глядит Иван: и верно, огонек. Пригляделся — а это оконце в дому чьем-то горит! Так Ивану светло стало и хорошо, что он даже шаг ускорил, хоть нога и болела. Очень он устал, а ночевать в поле, когда осень и холода, уже не в радость. Ну, а Матвею быстро идти в охотку, он все шаг к Ивану приноравливал.

Пришли они на какой-то хутор. Две избушки, сараюшки, курятники, корова во хлеву пыхтит — вздыхает во сне… Иван бы дышал не надышался этим воздухом! Соскучился он по деревне. Шагнул было в первый двор, а Матвей ему:

— Тут заперто.

— Да где же заперто, вона ворота настежь открыты, — заспорил было Иван.

— Заперто, заперто, я здешних знаю, они не пускают. А вон в том дому — открыто!

Глядит Иван и ничего понять не может. Ворота раскрыты и там, и там; собаки есть и там, и там, но ни одна не гавкнет, не лайнет. Разве что на первых воротах крест нарисован, а на вторых — лебедушки. Ну, решил Иван, Матвейка-то местных знает, зря баять не будет.

Вошли они в открытый двор, а там и изба открыта, и банька протоплена, в избе стол накрыт — каша, да хлеб, да сала кусок с огурцом соленым, и постелено, а хозяев дома нет. Иван диву дается, а Матвей:

— А тут завсегда так, не удивляйся.

Перекусили оба. На столе и водка нашлась. Иван стопку выпил — Матвей же не притронулся.

— Эх, хорошо! — говорит Иван. — А теперь в баньку бы да спать!

И пошли они с Матвеем париться.

Только вошли — плач раздался в бане. Иван оглядывается, а Матвей смеется.

— Эк они, — говорит, — банника свово шуганули!

Стали они париться, друг друга вениками хлестать. Иван раздухарился, все тело разгорелось, раскраснелось, щеки горят, — разомлел! А Матвей как был бледный, так и остался. Больной, видать, думает Иван.

И тут ему хмель водочный да кровь в голову и ударили.

Матвей, вишь ты, ладный парень был. Росту высокого, в плечах косая сажень. Лицо только будто бабье, хоть и красивое, — ни дать ни взять баба с бородкой. Глянул на него Иван и думает: а девкой был бы краше!

А Матвей тоже на него поглядывает и хитро так улыбается, косится, губы не разжимает. Улучил он миг, когда Иван к нему придвинулся поближе, да и руку ему на плечи закинул. Покраснел Иван, глянул вниз — точно, встал! А и сладко ему показалось, что Матвей рядом, и приятно, что обнял его так ласково.

Привлек его Матвей к себе — и ну обнимать-целовать! Губами то мочку уха трогает, то щеку, то кадык, то ключицы, руками то зад сожмет, то по спине погладит, а то, охальник этакий, между ног положит и давай яйца пошевеливать, так что у Ивана в паху как костер развели! Сам Иван тоже не промах был. Давай гладить Матвея, разные ласковые слова ему говорить, смеяться на ухо, уд срамной щекотать…

А то чудно показалось Ивану, что Матвей прохладный весь был. Казалось бы — баня, да ласки хмельные, сам Иван огнем полыхает. Откуда ж Матвею-то холодным быть? И ни разу Матвей в губы его не поцеловал, даже не улыбнулся открыто. Но мысль эта мелькнула — и сгинула, когда Матвей наклонился и ну языком да губами член иванов ласкать!

Такого с Иваном отродясь не бывало. Губы целовать — знал, руки целовать — знал, плечи, шею… Застонал он, охнул, прошептал что-то нежное, бесстыдное, повело его в сторону… а потом обмяк Иван, всхлипнул от удовольствия — и к ногам Матвеевым опустился, чтобы так же его обласкать.

Долго, почитай, до самого рассвета они друг другом натешиться не могли. Наконец, потащились из бани в избу, на льняных простынях растянулись в истоме да в блаженстве. Счастлив был Иван, доволен и рад. Эх, думает, вот оно где — счастье настоящее! А я-то боялся, что с одной рукой никому не нужен буду! Как бы так сделать, чтобы остался со мной Матвеюшко-то…

Лежат они, довольные, любовные байки друг другу поют: и миленок ты мой, и хороший ты мой, и как же с тобой сладехонько-то… Иван уж рот раскрыл, чтобы Матвея к себе позвать на житье. И тут в лунном свете Матвей, забывшись, улыбнулся во весь рот. Зубы-то у него как блеснут! Смотрит Иван — а зубы-то у него железные…

Ну да пугаться было чего, но не Ивану. Иван завсегда тем славился, что кураж не терял перед самой Смертью. Не подал он виду — погладил Матвея по лицу, вроде как лаская, а сам при этом тихохонько, одними губами, начал «Отче наш» шептать. А второй рукой взял да и перекрестился! А той рукой, что гладил Матвея, — Матвея и перекрестил.

Дернулся Матвей, будто его ударили. Но тоже виду не подал.

— Спи, — говорит, — милок, завтра вставать рано, идти далече.

Рукой перед Иваном провел — Иван и заснул.

Наутро проснулся Иван: где тот дом, где банька, где стол с кашей да водочкой! Лежал он весь голый аккурат на старом заброшенном кладбище, среди крестов покосившихся да бурьяна. Рука, та, что Матвей целовал ночью, вся искусана — сосал упырь из нее кровушку, хорошо, на шее крестик был, а то и до горла бы добрался. Одежа Иванова да мешок с вещичками рядом обнаружились. Выдохнул Иван, перекрестился…

Но и тут он не стал печалиться. Погоревал немного, правда, что такой славный полюбовник упырем оказался. Ан ведь добрый-то упырь был! Попался бы злой — и лежать бы Ивановым костям на старом кладбище до скончания века…

Присоединил Иван свой крюк обратно к культе — на ночь он его отстегивал. Доковылял до Больших Петухов. Там сразу в церковь пошел, помолился, а заодно и молебен заказал в память о Матвее, Федотовых сыне.

— Да что ты? — батюшка ажник перекрестился, руками замахал. — Он же самогубец! Сказывают, удавился оттого, что содомскому греху ему тут не дали предаться. До сих пор его даже похоронить некому — все боятся.

— Да знаю я, — говорит Иван. — А ты, батюшка, все одно помолись, богоугодное то дело, за всех молиться.

Осерчал батюшка, но подумал — и согласился.

Иван же заночевал в Больших Петухах и дальше пошел. До дому добрался благополучно, там себе занятие нашел — всякий-разный инвентарь чинить. Да только он так и не женился. Какая девка мимо ни проходила — Иван ни на какую не глядел, и слышать о женитьбе не хотел.

Видать, так своего Матвейку и не забыл, хоть и упыря.

Санди Зырянова, блог «Дупло козодоя»

Жеводан

Жеводан
Санди для fandom Oborotny 2017
Бета: |Chaos Theory|
Р, джен, экшен


Теплый ветер шевелил цветок венерина башмачка в траве.
Что может быть приятнее, чем ветерок, напоенный запахом трав и ближнего леса, в первый день лета! Коровы разбрелись между деревьев, пестря крутыми боками; солнце припекает, неподалеку виднеются крыши родного селения Лангонь, и синеют уютные округлые вершины Овернских гор…
Внезапно рев быка заставил молодую пастушку насторожиться. Что-то — или кто-то — огромное, рыжее выскочило из лесу. Чужой бык? Ну, сейчас ему зададут… Быки в стаде удались на славу — уж и сильны, и крутороги!
скрытый текстПастушка подозвала собаку: вдруг придется вмешаться. Чей же это бык, крутилось в голове. Да и на быка-то не похож! Скорее он похож на… на…
Медведя?
Кота?
Волка?
Разглядеть непонятное, но явно опасное животное не удавалось: оно слишком быстро двигалось. Пастушка все же заметила, что у твари не было рогов — только прижатые к голове маленькие уши. Значит, не бык. Мощные лапы и грудь пошире бычьей могли принадлежать только хищнику. Медведь, с ужасом подумала женщина. Но у него хвост! Длинный, похожий на бич хвост с кистью на конце! И грива!
Рев быков.
Рычание.
Визг.
Собака с лаем бросилась на лесное чудище, быки ожесточенно бодались и лягались — и оно отступило. Скрылось в лесу, откуда и вышло.
Пастушка опустилась на траву. Колени тряслись, горло болело, и только тогда она поняла, что визг был ее собственный.
В ее панические рассказы о медведе с длинным хвостом никто бы не поверил, однако страшные раны от клыков и когтей на телах быков — троих после этого пришлось забить — и клочья рыжеватой шерсти, оставшиеся на рогах, говорили сами за себя. Крестьяне забеспокоились. Подзуживаемые взволнованными женщинами, мужчины всей деревни собрались на охоту. Взялись за вилы и копья, прочесали лес. Однако чудовище как в воду кануло: то ли почувствовало опасность, то ли просто убралось в другие места, где добыча поспокойнее. Посудачив три недели кряду, крестьяне утешились тем, что это был медведь, а длинный хвост и грива на хребте твари пастушке просто примерещились от жары. Правда, и медведь представлял нешуточную опасность…
Однако за эти три недели в окрестностях Лангони медведи не появлялись. И потекла обычная размеренная крестьянская жизнь, от века привычная для Оверни. На склонах гор выпасали тучных коров и овец, более пологие склоны распахивали и выращивали пшеницу и виноград. И занятые повседневными хлопотами крестьяне в большинстве своем и думать забыли о медведях — разве что начали отправлять детей на пастбища со скотиной в сопровождении крепких пастушьих собак, которые превратились в самый ходовой товар на сельских ярмарках.
В тот день мать с утра собрала юной Жанне узелок — немного сыра, хлеба и луковицу — и, как обычно, посоветовала:
— Увидишь медведя или другое большое животное — ноги в руки и бегом! Да постарайся прежде коровок отогнать, без коров мы разоримся.
— Ну мама, — протянула Жанна, закатывая глаза. Как все подростки на свете, она считала, что сама прекрасно со всем справится. И медведя прогонит — тем более что ее собака, Ле Руж, в прошлом году победила не кого-нибудь, а волка. И коров защитит. Да и вообще, кто его видел, этого медведя? И видели-то, если видели, в Лангони, а это несколько лье от их деревни Юбак!
Месяц подряд выслушивать назидания — это же невозможно…
Поэтому Жанна, отогнав стадо подальше и потрепав Ле Руж по холке, разлеглась на траве и начала мечтать, как пойдет с отцом на ярмарку. Может быть, отец купит ей шелковую косынку… А может быть, удастся потанцевать. Тот музыкант, со светлыми волосами, был таким миленьким и так улыбался ей! После того, как выдадут замуж, уже не повеселишься вволю.
Внезапно Ле Руж насторожился. Залаял. А потом и зарычал. Жанна, забеспокоившись, поднялась на локте, вытянула шею…
Коровы с мычанием и топотом помчались прямо на нее; закричав, девочка вскочила на ноги, замахала руками, пытаясь остановить обезумевших животных, но они неслись как оглашенные. И только храбрый Ле Руж, рыча, пытался встать на пути чего-то, что надвигалось на стадо.
Рычал не только Ле Руж. Какое-то другое, очень низкое и тяжелое ворчание примешивалось к его рыку.
— Ле Руж! Ле Руж! — закричала Жанна.
За кустами, в которых сцепились животные, не было видно толком, что происходит. Ясно было одно: хищник, который сумел так перепугать коров, — не обычная лисица или даже волк. А тварь, с которой не может справиться крупный и сильный Ле Руж, должна быть очень большой и опасной. Жанна понимала, что утрата стада для их семьи — разорение и голодная смерть, но сейчас ей казалось куда более важным отозвать собаку. Ле Руж стал для нее больше чем пастушьей собакой — это был ее верный друг, которому она поверяла свои девчоночьи мечты и плакала, уткнувшись в рыжую холку, если ей было больно или страшно.
Теперь ей было страшно за Ле Ружа.
— Ле Руж! Назад!
Рычание Ле Ружа смолкло. Но рыжее существо все еще ворочалось в кустах. Жанна едва успела вздохнуть с облегчением — ее пес победил хищника! Или хотя бы отогнал!
Внезапно что-то рыжее, огромное и стремительное обрушилось на нее. Зубы впились девочке в лицо, обдирая мягкие ткани с черепа, а когти — в горло, и Жанна перестала чувствовать что-то, кроме боли.
А миг спустя перестала чувствовать и боль…
Люди из деревни Юбак нашли Жанну только на следующий день, когда коровы из стада семьи Буле — ее семьи — самостоятельно пришли в стойло, недоенные и напуганные, а девочки с собакой родители так и не дождались. От Ле Ружа остались только части скелета, обломки перемолотого чьими-то огромными зубами черепа и клочья шерсти, растащенные по кустам; земля была взрыта когтями, явно не собачьими. А потом обнаружилось и человеческое тело.
Тетушка Буле, увидев его, завизжала и упала на землю.
— Нет! Не Жанна! Это не моя девочка, видите, у нее нет лица? У нее оторвана голова! Это не Жанна, нет, не Жанна! — кричала она.
Папаша Буле опустился рядом с телом на колени.
Неподалеку нашлась лужа крови и следы — должно быть, хищник, убив Жанну, оттащил ее чуть подальше, где ему было удобнее пировать. Голова Жанны была смята, раздавлена и висела на тонкой полоске кожи, лицо сожрано, шея разодрана. Живот, грудь, внутренности — все было выедено, бедра обглоданы. Но по остаткам одежды папаша Буле все-таки понял: это его дочка. Его любимица, помощница, красавица Жанна.
Хоронили Жанну в закрытом гробу. Священник, отец Мерссье, тихонько выпевал слова заупокойной молитвы, и на лице его явственно читался страх. Именно отец Мерссье настоял на том, чтобы освятить всех коров и все дома — потому что жестокость, с которой расправились с Жанной и собакой, наводила на мысль не о хищном звере, а о дьяволе.
Но местный следопыт, Жан Ришар, не оспаривая необходимости молитв и святой воды, был практичнее. Он явился в дом Буле и прозаически сказал:
— Похоже, папаша Буле, это был не волк и не медведь. Я нашел клочья рыжей шерсти…
— Так это от Ле Ружа, — вздохнул папаша Буле. — Бедная псина! Защищал мою дочурку, пока мог…
— Уж собачью-то шерсть я знаю, — возразил Ришар, — а тут более длинная и такая, знаешь, от светлого к темно-коричневому. Я такой отродясь не видал.
— Так, значит, правда дьявол, — тихо произнесла тетушка Буле, утирая слезы. — Дьявол растерзал мою бедную девочку…
— Да я не о том, — сказал Ришар. — Это какой-то непонятный зверь. Откуда он мог взяться? Ты же сам ходишь на охоту, папаша Буле. А ну-ка, вспомни!
Но папаша Буле не мог припомнить ничего: ни тушек животных, объеденных слишком крупным хищником, ни незнакомых следов, ни странного рычания в чаще леса.
Деревня Юбак, как и Лангонь, оказалась охвачена ужасом. Однако вести из деревни в деревню доходят нескоро. Да и мало ли что треплют на ярмарках! Каждый из вилланов мог припомнить, как и сам выдумывал на ходу всякие страсти, лишь бы кто-нибудь налил ему стаканчик винца забесплатно…
И только через три месяца — и почти тридцать убитых и искалеченных людей — заволновался весь Жеводан.

***
— Ах, как бы я хотел жить в эпоху тамплиеров! — воскликнул пылкий Амори, сын графа де Монкана. Его изящный камзол был заткан золотыми васильками, а белокурые локоны элегантно спускались на плечи, и крупный аметист в рукояти шпаги был почти таким же темным, как большие синие глаза Амори.
— Побойтесь бога, ваша милость, — возразил второй молодой человек, постарше и попроще. Одет он был довольно строго, в темную удобную одежду, как зажиточный горожанин, а его волосы, почти такие же светлые, как у Амори, были не завиты и убраны под ворот. Амори посмотрел на него с восхищением. Быть сыном знаменитого охотника и охотником! Сам-то Амори тоже любил охоту, но когда ты сын графа и губернатора Лангедока, охота для тебя — безопасное развлечение. Даже крупных и суровых зверей, вроде волка или кабана, загонят егеря, и тебе останется лишь честь смертельного выстрела. А вот молодой господин Шастель — совсем другое дело: свои охотничьи трофеи он добывал сам. Лицо господина Шастеля-младшего было обветренным, у рта и на переносице уже залегли складки, придававшие оттенок какой-то беспощадности, а светлые глаза глядели холодно и жестко, даже жестоко. Амори восхищался этим: Шастель казался ему воплощением мужественности.
— Тамплиеры были еретиками, и их главари не зря казнены инквизицией, — с этими словами Антуан Шастель перекрестился.
— Ах, оставьте, — улыбнулся Амори. — Если их главари и погрязли в ереси, то остальные рыцари были просто смельчаками. Как бы я хотел стать одним из них! Честные, суровые люди, они совершали подвиги во имя Христа! Как бы я хотел вернуться в эпоху, когда сила и храбрость что-то значила!
Антуан мрачно посмотрел на экзальтированного юношу.
— Я бы тоже не прочь пожить в шкуре сюзеренов тех лет, — произнес он, и по лицу его проскользнула улыбка. — Знаете ли вы, ваша милость, что тогда вы имели бы право вспороть мне живот и греть там ноги, буде они замерзли на охоте?
— Это было бы чудесно, — Амори смешался и объяснил: — Я хочу сказать, так прекрасно знать, что ты волен казнить — но при этом только миловать! Я бы осыпал вас своими милостями, Шастель.
— А как насчет права первой ночи?
Амори слегка покраснел.
— Я бы предпочел, чтобы красотки желали этого сами, — сказал он.
Шастель расхохотался:
— Смею заверить, ваша милость, что они желают этого и сейчас!
Комплимент, однако, нисколько не обрадовал Амори, наоборот, он сник. Шастель знал, куда метил: вот уже три дня, как Амори был влюблен со всем пылом своих шестнадцати лет в некую девицу, имени которой не называл.
Граф де Монкан, который прекрасно слышал весь этот разговор, наконец вошел в комнату сына.
— Амори, — сказал он, — если ты и впрямь мечтаешь проявить себя, то вот тебе отличная возможность. Жеводан трепещет в страхе перед хищником-людоедом, который искалечил уже около двадцати вилланов и пятерых загрыз насмерть. Я снарядил отряд драгун. Командует им капитан Дюаваль, ты его знаешь. Если хочешь, присоединяйся, но будь осторожен.
— Если вашему сиятельству будет угодно, — небрежно проговорил Антуан Шастель, — я также присоединюсь к охоте. Но мы с отцом предпочитаем охотиться в паре.
— Пожалуйста, милейший. Устроим соревнование, кто первый отловит проклятую тварь — вы или мои драгуны.
Глаза у Амори заблестели, и он побежал переодеваться в охотничий костюм и снаряжать коня — вернее, приказывать, чтобы переодели и снарядили слуги. Капитаном Дюавалем он восхищался примерно так же, как и Шастелем.
Шастель же совершенно спокойно пожал плечами и испросил разрешения откланяться, чтобы предупредить отца и подготовиться к охоте, как если бы планировал нечто будничное. Этому-то и завидовал Амори, не догадываясь, что опасные будни становятся со временем так же привычны, как и бездельные.
Тот, кто судил об Амори по роскошным нарядам и восторженным речам, несколько ошибался. Среди драгун сын графа если и выделялся, то только дисциплинированностью и готовностью следовать всем приказаниям капитана Дюаваля — и еще неутомимостью в преследовании хищников. У жителей Жеводана и помимо чудовища было немало хлопот, и зачастую их доставляли чрезвычайно расплодившиеся волки. Медведей же в Оверни не видели уже пару столетий. Поэтому, посовещавшись, драгуны пришли к убеждению, что речь идет о стае свирепых волков, а воображение невежественных вилланов превратило их в страшилищ, подобных одновременно медведям и горгульям с крыш старинных соборов. Волков они и отстреливали — нещадно и немало при этом рискуя. Казалось, что после облавы вилланам уже никто не будет угрожать…
Но Амори не только не праздновал труса — он был еще и не глуп. И когда тварь, будто издеваясь, загрызла старушку Валли, на свою беду ковылявшую по безлюдной дороге через лес, графский сын понял: что-то не так. Он испросил разрешения у капитана Дюаваля, отправился по деревням и начал расспрашивать выживших.
— Оно огромное и рыжее, рыжее… Нет, это не волк, точно не волк, сударь, — говорил ему мальчик с обглоданными до костей руками.
— У него страшная длинная морда, — рассказывала девочка, обвязанная платком — зверь обгрыз ей голову.
— У него грива по хребту, как у осла, — уверяла искалеченная молодая женщина.
— У него хвост, я сама видела, — клялась крестьянка, чудом сумевшая убежать. — Такой, как у коровы, длинный и с кисточкой.
— Он выпрыгнул на меня, как кот на мышь, — заявила еще одна юная пастушка, лишившаяся глаза и кисти руки. — Выпрыгнул и вцепился в голову!
О том, что Зверь нападает, впиваясь людям в лица, Амори уже знал. Но когда он представил доклад капитану Дюавалю, тот лишь пожал плечами.
— Ваша милость, — сказал он, заметно сдерживаясь, — вы проделали огромную работу, и ваш батюшка будет вами очень доволен. Я отмечу вас в своем докладе. Но, — капитан взглянул на рисунок, который сделал Амори после всех рассказов, пострадавшие сочли его похожим, — вы же не думаете, что этот… Зверь существует? То есть, я хочу сказать, он есть на самом деле?
— Но ведь на свете существуют птички-мухи, гигантские морские чудовища, птицы, которые разговаривают, как люди, и… и… — Амори растерялся.
— На свете — да, но не в нашей старушке Франции! Нам и волков хватает, — вздохнул капитан Дюаваль.
В то же утро ему доложили: исчез молодой пастух, который погнал своих коров в лес. Стоял уже поздний октябрь, но корове в лесу еще было чем поживиться, а Зверя молодой дурак почему-то не боялся…
А после полудня отец и сын Шастели подстрелили громадного волка. Убить не убили, но шли по кровавым следам — и наконец нашли пропавшего пастуха мертвым, с обглоданным лицом.
Шастель-старший перекрестился.
Шастель-младший последовал его примеру, но презрительно усмехнулся:
— Вольно же ему было шляться по лесу! Отчего эти вилланы такие тупые, отец?
Шастель-старший пожал плечами. В отличие от Амори, он поглядывал на сына с беспокойством. «Очень уж он очерствел», — думал старый охотник. Однако его занятия не давали ему времени подумать еще.

***
Жак весело шагал во главе ватаги ребятишек. Один из мальчиков был его ровесником, но он был ниже ростом и не таким сильным и храбрым. А Жаку так нравилось воображать себя командиром целого отряда! В «отряде» были и девчонки, и они чуть ли не заглядывали Жаку в рот…
В тринадцать лет главное — чувствовать себя взрослым, и что за беда, если ты сын бедного крестьянина, штаны у тебя залатаны, а на обед только пустой суп.
В горах выпал снег. Издалека они казались необыкновенно красивыми; под ногами противно хлюпало, сырость и холод разгара зимы уже не одного крестьянина свалили с воспалением легких, но Жака и его друзей не волновало и это.
Как не волновали и сказки о Звере. Ведь его уже два или три месяца никто не встречал — значит, верно болтают, что он подох, подстреленный драгунами графа де Монкана! Поэтому ребята смело топали в соседнюю деревню — продать кое-что, а заодно повидаться с тамошними приятелями. На случай, если все же произойдет что-нибудь эдакое, неприятное, у Жака и старших мальчиков были с собой увесистые посохи.
Жак изображал командира, как умел, похоже: выпрямил спину, грозно озирал окрестности…
И когда из-за большого валуна внезапно вылетело громадное рыжее тело, он даже не успел испугаться. Заорал, затопал ногами, замахал посохом; посох противно вбился во что-то мягкое, отскочил, и Жак продолжал орать и размахивать, а другие ребята, заметив, что он не боится, тоже набросились на нападавшего…
Когда существо исчезло — так же быстро, как и напало, — Жак еще продолжал махать палкой. Не сразу до него дошло, что опасности больше нет. И вот тогда-то и накатил безумный ужас — и такое же безумное облегчение. С криком ребятишки припустили бегом, задыхаясь, и в деревне сразу повалились на землю, хватая ртами воздух и не в силах толком объяснить, что же произошло…
Их успокоили. Накормили. Выслушали. Сбивчивые рассказы ревущих и перепуганных детей поначалу вызвали недоверие. Какой зверь? Рыжий? Напал? Палки? Какие еще палки, какой еще зверь? И наконец-то до взрослых начало доходить: вернулся Зверь. Жди беды… И точно, вечером в доме де Гризов поднялся плач: маленький сынишка был обнаружен за околицей без лица и наполовину растерзанным.
— Так его можно прогнать! — бахвалились иные. — Вот я ему задам!
На сильных взрослых людей с оружием или хотя бы палкой в руке Зверь, однако, нападать не спешил. Ни один хищник не кинется на взрослого крепкого самца, если рядом есть слабый детеныш. И уже через месяц обнаружились растерзанные останки четверых детей — не помогло и приказание родителей держаться кучей…

***
— Ее зовут Мари-Жанна, — наконец обронил Антуан, когда Амори пристал к нему.
У замкнутого и язвительного Антуана Шастеля тоже была дама сердца. Амори, узнав об этом, почему-то расстроился и долго грустил, сочиняя трагические — увы, не имевшие никакой ценности с точки зрения поэзии — сонеты, но в конце концов повеселел, видимо, осознав, что никакая дама сердца не помешает его кумиру совершать охотничьи подвиги. К тому же Мари-Жанна по известной только ей причине отвергла ухаживания молодого Шастеля, предпочтя ему какого-то крестьянина.
— Брак со мной мог быть для нее выгодным, — возмущался Шастель. — Я выше по положению, между прочим! А она этого не оценила.
— Помилуйте, Шастель, — заметил Амори, — ведь сердцу не прикажешь. Вы такой мужественный и сильный, вы… да вы еще найдете себе невесту под стать!
Шастель скрипнул зубами.
— Но как она, простая крестьянка, посмела отвергнуть меня, дворянина? — с возмущением произнес он.
— Ах, стоит ли горевать о какой-то глупой девице, — беспечно утешил его Амори, не замечая, что Шастель от его слов становится еще мрачнее.
— Король тоже не оценил наших заслуг, — помолчав, сказал он. — Наградил тех ребятишек, которые сумели отбиться от Зверя. И послал двух титулованных дворян для его поимки. А ведь мы с отцом уже однажды ранили его!
— О, тот самый Д’Энневаль, который убил тысячу волков, и его сын, — Амори тоже погрустнел. — Да, это достойные люди… А капитан Дюаваль ведь тоже не оценил моих трудов! Ведь я выяснил своими силами, что Зверь — не волк! И как он нападает, тоже установил. Сам.
Он исподлобья покосился на Антуана Шастеля. На его жесткие светлые глаза, квадратную челюсть, суровое и неумолимое лицо с ранними складками у рта. На его твердые руки с увеличенными костяшками. Может быть, Мари-Жанна боится его? Девушки любят мягких и сентиментальных… Только мужчина может оценить настоящего мужчину по достоинству!
— Хотите, я поговорю с вашей пассией, Шастель? — спросил Амори в приступе великодушия, иногда свойственного безответно влюбленным. — Где она живет?
— В деревне Полак. Вы полагаете, ваша светлость, что она вас послушает?
— Я все-таки сын графа и губернатора, — надменно произнес Амори и тут же покраснел. «А ты, Антуан, не ценишь меня, хоть я и выше по положению, и…»
Стоял вечер, и краешек полной луны медленно поднимался из-за гор и крыш. Амори мечтательно вздохнул, любуясь твердым профилем Шастеля на фоне неба.
— Нет, — Шастель поднялся. — Сегодня у нас последнее свидание. Я поговорю с ней сам.
Амори помялся после его ухода. На сердце у него было неспокойно. Он желал Шастелю счастья, желал всей душой… Но что это за счастье — с девчонкой, которая его даже не ценит, не понимает, не любит?
Промаявшись около часа, Амори не стерпел. Схватил пистоль — из-за участившихся нападений Зверя никто не выходил из дому без оружия. Велел оседлать коня — и помчался в деревню Полак.
Отчаянные вопли он услышал задолго до того, как увидел, что случилось. Жуткая, черная в лунном свете, тварь напала на человека и повалила его. Но человек отбивался. Амори не мог отвести от него глаз, пришпоривая коня и на ощупь доставая пистоль. «Скорее! Я спасу этого несчастного!» — думал он, прицеливаясь. На миг мелькнула мысль — а вдруг это Антуан Шастель? Но, конечно, Шастель не стал бы кричать и звать на помощь, он бы просто убил чертову гадину…
Он недаром слыл отменным стрелком — сын графа должен быть лучшим во всем, так говорил граф де Монкан, так думал и сам Амори. Однако на несущемся вскачь коне прицелиться не так-то просто, к тому же в неверном сиянии луны легко можно было попасть не в хищника, а в его жертву. Амори понял это — и с трудом, но сдержался, чтобы не выстрелить, пока не подъедет поближе. Зато он выстрелил в воздух, надеясь напугать Зверя. В том, что это Зверь, он уже не сомневался…
И вдруг черная тень отделилась — и исчезла. Амори подскакал к человеку и спешился.
— О, Боже! Помогите кто-нибудь, — всхлипнул женский голос.
— Сударыня, вы целы? — спросил Амори, поддерживая женщину. В руке у той обнаружилось охотничье копьецо — оно-то и спасло ей жизнь, светлое платье было выпачкано чем-то черным, и Амори вздрогнул. Он знал, что кровь в лунном свете выглядит черной. Что, если несчастная серьезно ранена?
— Я… он меня… чуть не загрыз, — девушка заплакала. — Лицо! Он укусил меня в лицо!
На ее лице действительно виднелись ужасные раны — одна щека полностью разорвана, со лба сорван большой лоскут кожи. На шее кожа была вспорота, видимо, когтем. Платье разодрано, грудь вся в глубоких царапинах. Амори быстро осмотрел и ощупал девушку, но больше серьезных ран не нашел. Кровь на одежде пострадавшей, по-видимому, принадлежала самому Зверю.
— Вас надо перевязать, — сказал Амори. — Позвольте отвезти вас в деревню. Как вас зовут?
— Вале, — ответила она. — Мари-Жанна Вале.
Мари-Жанна!
— А… Шастель? — глупо спросил Амори.
— Антуан? — презрительно переспросила Мари-Жанна. — Да этот бахвал только обещал защитить меня! А как только я его отшила, сразу испарился. По мне, так никакой он не дворянин и не охотник, сударь, уж вы мне поверьте!
Амори прикусил язык и сцепил зубы. Но бросить девушку в беде не мог, поэтому все-таки отвез ее в деревню, мысленно кляня судьбу за то, что сердце Антуана — его Антуана! — по непонятной причине склонилось к этой никчемной деревенщине…
А на обратном пути он встретил Шастеля.
Тот стоял, прислонившись к придорожному столбу. Сквозь зубы вырывалось тяжелое, с присвистом, дыхание.
— Шастель! Друг мой! Вы ранены? Это Зверь вас…
— Да нет, — Шастель поднял на Амори глаза. Взгляд его показался Амори особенно злым, но это было и неудивительно. — Представьте себе, ваша милость, какой афронт: я упал с лошади, скатился в овраг и наткнулся животом на какую-то корягу! Испортил платье, распорол сорочку и кожу на животе… Вдобавок я не встретился с Мари-Жанной, и теперь она, само собой, вовсе не пожелает меня видеть…
— На нее напал Зверь, — просто сказал Амори. Он ожидал, что Шастель забеспокоится, начнет расспрашивать, заламывать руки и даже разрыдается от волнения за любимую, но нет: Шастель и не вздрогнул.
— Вот как, — только и проговорил он.
— Как? Друг мой, вы даже не спросите, жива ли ваша пассия?
— Боюсь, — ответил Шастель, — вы спасли ее, и теперь ее сердце всецело принадлежит вам.
— Ну что вы! Я, разумеется, помог ей… Но она винит всех мужчин в том, что они ее не защитили, — выкрутился Амори, не без облегчения понимая, что не так уж, видно, Шастель и влюблен. Похоже, что он вовсе не влюблен! — А вы, вы как себя чувствуете?
— Прекрасно, но, черт возьми, какая нелепица! Все у меня не складывается в последнее время… Сам бог послал вас, ваша милость! И надо же — рядом был Зверь, а я его не убил!
На обратном пути Шастель только и говорил, что о Звере и Д’Энневалях.
— Ничего им не светит, — уверенно заявлял он. — Это хитрая бестия, слишком хитрая. Вспомните, как ловко он обходил все ловушки, как умело обманывал охотников, как точно выбирал беззащитных жертв. Д’Энневаль — великий охотник на волков, но Зверь ему не по зубам, не говоря уж о его сыне!
— Вы восхищаетесь Зверем? — прямо спросил Амори.
— Черт побери, конечно! Схватиться с такой бестией — мечта любого настоящего охотника! А вы, ваша милость, — разве вы не восхищаетесь им?
— Я восхищаюсь вами, Шастель.
Это вырвалось у Амори помимо его воли; он смутился и про себя молил небо, чтобы оно затянуло луну облаками — вдруг Шастель заметит в лунном свете, как он покраснел.
— Я этого еще не заслуживаю, — заявил Шастель. — Вот убью Зверя — тогда и восхищайтесь, ваша милость!

***
Жеводан ликовал.
Вблизи аббатства Шаз все-таки свершилось то, о чем молились люди уже полтора года: гигантский волк-людоед был убит. В желудке его обнаружили полупереваренные останки человека и обрывки ткани — да упокоит Господь душу последней жертвы Зверя!
Как и предсказывал молодой Шастель, Д’Энневаль не справился. Вместо него король отправил на охоту, равной которой не знала Франция, Франсуа-Антуана де Ботерна, носителя королевской аркебузы. Он-то и сумел застрелить чудовище. Чучело людоеда возили по всей стране, во здравие де Ботерна служились мессы, детей называли Франсуа и Франсуазами в честь героя…
И только молодой Амори де Монкан с безотчетным волнением крестился всякий раз, когда слышал о де Ботерне и волке-людоеде. Проклятый волк заслужил пулю, но…
Существо, которое описывали ему искалеченные крестьянские подростки почти два года назад, не было волком.
— Сын, — обратился к нему отец.
— Да, папа?
— Ты помнишь ли ту охоту, в которой я предложил тебе участвовать вместе с драгунами?
— Разумеется. Разве такое забудешь!
— Похоже, сынок, ты сможешь дважды войти в одну реку… конечно, если у тебя не пропало желание совершать подвиги. — Амори насторожился. — В деревне Полак едва не загрызли одного юношу. Кажется, мне что-то докладывали насчет твоего знакомства с некоей вилланкой, девицей Вале. Я не спрашиваю, зачем тебе столь неподобающие знакомства…
— Папа, я всего лишь помог девице в беде! На нее напал Зверь, и она была ранена!
— Ты всегда был добрым мальчиком, сынок. Ну так вот, теперь пострадал ее жених.
Амори подумал.
— Совпадение, — сказал он неуверенно. — Ведь Зверь уже давно убит.
Граф де Монкан помолчал.
— Капитан Дюаваль представил мне доклад с твоими исследованиями, — пояснил он. — Ты ведь думаешь то же, что и я?
Амори, как всякий молодой человек в его возрасте, недооценивал проницательность отца и сейчас убедился в этом.
— И если это совпадение, то как объяснить гибель двоих ребятишек в той же деревне днем раньше? У них были съедены лица и выгрызены внутренности.
Амори тряхнул волосами.
— У меня к тебе просьба, папа, — сказал он. — Король не оценил умения господина Шастеля и его сына, направив на борьбу со Зверем других… господ. Дай им убить эту каналью! Господин Антуан Шастель только об этом и мечтает!
— Ты уж слишком под влиянием молодого Шастеля, — проворчал граф. — Все мысли о том, как бы стать похожим на него… Ты будущий граф, твое дело — управление государством, возможно, военная карьера! Ну ладно, дружба тоже хорошо. Я в твои годы тоже ставил друзей превыше всего…
Амори обнял отца.

***
Они охотились все лето — а Зверь, будто издеваясь, убивал снова и снова и уходил в никуда. Внезапно он исчез. Амори завел календарь и отмечал дни без нападений Зверя.
К его большому огорчению, отец и сын Шастели отбыли в Африку, заверяя, что раз Зверя нет уже более ста дней, то он, скорее всего, либо подох, либо убрался из Жеводана к черту на рога. И теперь Амори отмечал на календаре дни, когда Антуана не было рядом…
Тянулись унылые зимние дни. О, южная зима, когда кажется, что весь мир превратился в печальную слякоть! Каменные овернские дома кажутся обломками скелетов, прелая солома и жухлые травы — все, что осталось от весеннего великолепия, — напоминают тряпье на непогребенных мертвецах, и ничего, кроме отчаяния, не остается в душе.
И даже когда на календаре — первые дни весны, еще ничему не радуешься. Очень уж эта весна в своем начале похожа на зиму, только еще ветер срывается с гор — холодный неприятный и сырой ветер, который так и режет лицо.
И когда в деревне Понтажу снова служат заупокойную мессу, это кажется наиболее уместным и естественным. В такую погоду можно только умирать — в одиночку, на дороге, обглоданным дикими зверями…
Но вскоре умирают многие: за месяц погибло около десяти детей, и все они умерли в безлюдной местности, и все они были найдены с раздавленными в мощных челюстях головами, с содранными лицами и следами гигантских когтей на том, что осталось от их изгрызенных тел, — и становится ясно, что Зверь жив.
Амори забегал по всему замку. Теперь, когда Шастелей нет, нужно самому собрать драгун. Пусть уж капитан Дюаваль признает, что ошибался, и снова возглавит охотничий отряд… Этот грузный старый вояка — опытнейший охотник и смельчак, а известное недоверие к мальчишке можно и простить. Тем более что молодой сын графа уже не мальчишка — он возмужал, подрастерял детскую восторженность и умеет изъясняться так, что его нельзя не послушать. Известия о возвращении Зверя доходят и до короля, так что охотиться придется вместе с королевским ставленником — графом д’Апше. Но капитан Дюаваль не гонится за славой. Д’Апше так д’Апше, говорит он. С этой тварью никогда не знаешь, что случится, пусть будет и д’Апше…
И в один прекрасный день в замке графа де Монкана появляются гости.
— Шастель! — воскликнул Амори, услышав доклад дворецкого. — Друг мой! Как же я рад вас видеть!
— Я тоже соскучился по вам, ваша милость, — улыбнулся Антуан. — Думаю, мы с вами проведем немало приятных минут, когда я расскажу вам о наших с отцом похождениях в Африке…
— Конечно, я рад буду вас послушать, — подтвердил Амори, почувствовав привычный укол зависти. Конечно, у Шастелей — приключения в Африке, а у него… а у него — очередная охота на Зверя. «Вот я его сейчас удивлю», подумал он. — Давно ли вы вернулись?
— Первого марта, но у отца было много дел, а я должен был ему помочь, поэтому мы смогли навестить вас только сейчас.
— Так вы не знаете, что второго марта случилось очередное нападение Зверя? И что организуется новая охота?
— О, — сказал Шастель и уставился на Амори.
— Вы ведь присоединитесь? Я помню, вы желали убить эту бестию…
— Если это действительно Зверь, то присоединюсь, конечно, — раздумчиво проговорил Шастель. — Полагаю, и папа не откажется.
— Не сомневайтесь, это он. За последние месяцы он словно осатанел — отовсюду так и сыплются сведения о его нападениях.
Жан Шастель, потирая руки, вошел в залу, где беседовали Шастель-младший и Амори.
— Ваша милость, мы его одолеем, — заявил он без обиняков. — Я не сомневаюсь, что это нечистая сила! Мы все делали неправильно. Следовало хорошенько помолиться и зарядить ружья освященными пулями, вот в чем дело-то!
— Папа, ты все еще веришь в оборотней, — протянул Антуан.
— Да, да, и не спорь!
— От освященных пуль вреда не будет, — улыбнулся Амори.
«Все вернулось на круги своя, — думал он. — Антуан рядом. Такой же сильный, такой же мужественный и храбрый. С этим его ледяным взглядом и квадратным подбородком, с этой его уверенностью и твердостью. Я тоже вырос, но как бы я хотел стать достойным его! Чтобы он обнял этими сильными руками мои плечи и сказал…»
— Ваша милость, — прервал его мечты слуга, — господин граф д’Апше по согласованию с капитаном Дюавалем завтра намерены прочесывать горы.
— Да, — нетерпеливо отозвался Амори. — Подготовь мне охотничий костюм и пистоли!

***
Пьер Роше, драгун капитана Дюаваля, осмотрел поляну. Все согласно инструкции, все по приказу — как и велел капитан. Невольно улыбнулся: забавно, что сын графа снова с ними и ведет себя, притворяясь рядовым драгуном! А ведь из него вышел бы неплохой солдат… ишь, как старается.
Уже наступил вечер, и сквозь ветви деревьев виднелась полная луна. В густой тени мало что можно было бы разглядеть, но уж Зверя бы Пьер заметил. Но нет! Проклятая бестия как сквозь землю провалилась. На поляне ее не было и в помине. Что ж, так и доложим капита…
Рыжее тело выскользнуло из кустов — именно выскользнуло, слово выпущенная из аркебузы пуля. Так прыгают рыси или кошки, но тварь, притаившаяся в кустах, кошкой не была.
Как не была и волком, и медведем.
Пьер Роше вскинул пистоль и успел выстрелить — даже, кажется, попал, но зацепил едва. Сознание еще отмечало: вытянутая морда… рыжая шерсть… лапы, из которых на ходу выпускаются громадные когти… холодные светлые глаза…
Огромная пасть раскрылась и впилась острыми зубами в лицо Пьера, он еще успел закричать в эту пасть, и когти Зверя разодрали ему горло, и наступила тьма.
Амори выбежал на поляну, держа пистоли в обеих руках. Здесь стреляли — и кричали, значит, Зверь где-то здесь. Конечно, если это не кабан и не волк, опасного зверья в лесу хоть отбавляй, но в любом случае товарища надо выручать.
Он увидел — и замер, держа пистоли и раскрыв рот.
Обнаженный окровавленный человек сползал с тела драгуна, которое только что грыз, как зверь, — раздирая руками и зубами. От головы несчастного драгуна мало что осталось; обглоданное лицо в сумерках невозможно было узнать. Но Амори помнил, что сюда направляли Роше. Точно так же, как помнил, что за ним отправился Антуан Шастель.
— Роше… Шастель… друг мой… Шастель, как же это?
Изо рта Шастеля вырвалось утробное рычание.
— Шастель!
Тот застыл, не сводя глаз с пистолей в руках Амори.
— Как вы… посмели… я же любил вас… любил… и сейчас люблю… Шастель!
Шастель осторожно, крадучись, начал обходить Амори по дуге. Амори, вздрагивая и чуть не плача, следил за ним. Что-то подсказывало ему: это уже не Шастель, перед ним Зверь, и никакая любовь его не тронет, но выстрелить Амори почему-то не мог.
— Шастель, опомнитесь! Антуан!
И тут Шастель, видимо, принял решение. Тело его начало изменяться, лицо вытягивалось, оскаливаясь жуткой пастью, на руках вырастали когти. Он напружинился…
Амори выстрелил.
Он промахнулся, но Шастель шарахнулся — и потерянной им секунды хватило, чтобы на поляну выбежал Жан Шастель.
— Дайте, — тихо сказал Амори. — Дайте пистоль!
Охотник до того растерялся, что послушно протянул Амори оружие.
— Антуан! Во имя моей любви… я никому не скажу… Антуан!
Грянул выстрел.
— Вы его убили, ваша милость! Вот это да! — Жан Шастель обрадованно бросился к туше. — Ой, — он на ходу споткнулся о тело Пьера. — Вот ведь гадина, а? Сдохни, тварь, — обратился он к убитому Зверю. — Ваша милость, а где же мой Антуан? Он ведь за вами шел!
— Оно его… — Амори задохнулся и договорил: — Оно его съело.
— Что? — Жан так и сел. — Ваша милость! Антуан!
Амори сполз рядом с ним на землю и зарыдал на его груди.

***
Говорят, что чучело Жеводанского Зверя доставили королю, возили по всей Франции, а потом уничтожили из-за того, что оно облезло и было потрачено молью.
Говорят, что убийства совершала стая волков, а гигантская тварь, похожая одновременно на льва, гиену и волка, ни при чем.
Говорят, что старший сын графа де Монкана выбрал духовную карьеру неожиданно для всех, кто его знал. Сам епископ де Монкан мог бы многое порассказать о том времени, но он не любит о нем вспоминать. И только глухонемой служка в одном из овернских соборов знает, кто — или что — лежит в гробу, зарытом на маленьком деревенском кладбище. Но и он не расскажет, почему епископ так часто навещает эту бедную могилу и почему он так горько плачет над ней, когда думает, что его никто не видит.

Санди Зырянова, блог «Дупло козодоя»

Сказки на ночь. Хозяин

Хозяин
PG-13; писано на ФБ-16 для команды БДСМ


Хозяин квартиры, величественно возлежавший на спинке дивана, слегка напрягся: чуткие уши уловили шорох ключа в замке.
Сейчас, сейчас… сейчас он ввалится, шумный, массивный, как все эти существа… Крикнет «Барсик, Барсик!» Переведет дух, отдуваясь, и снова заорет: «А смотри, что я тебе купил! Иди, дам вкусненького!» Какая-то нездоровая фиксация у них у всех на еде. Может, и не у всех, у Хозяина он первый и, дай бог, единственный, так что вполне может статься, что другие говорят Хозяевам что-нибудь не о еде. Если вдуматься, лениво размышлял Хозяин, что о ней говорить, о еде-то? Насыпал в миску и гладь, гладь… щекочи шею, почесывай меховой живот, перебирай более жесткие волоски на спине. А потом, если будешь себя хорошо вести, так и быть, я разрешу тебе опрокинуть себя на бок. Или даже сам лягу на бок, вытянув лапы. И ты будешь меня ласково тормошить, нашептывая что-то нежное, а потом опустишься на все четыре и прикоснешься губами к морде. Оттянешь черные губы и поцелуешь прямо в них, не боясь обнаженных клыков…

скрытый текстА потом начнется наша игра.
Ты ухватишь за шерстку и потянешь, делая вид, что хочешь содрать с меня шкуру, а я поймаю твою руку лапами. Или не поймаю, ты успеешь отдернуть свои голые пальцы, чтобы снова ухватить в щепоть мою шерсть. Отдернешь раз, другой… а потом притворишься, что не успел убрать руку, и я схвачу ее лапами и подтяну к мордочке. И только тогда ты отдернешь руку, и на слабой белой коже мои когти прочертят длинные алые линии. И снова поймаешь меня за шерсть, а может, в этот раз ты схватишь за хвост. И снова я буду тебя ловить. И наступит момент, когда ты не станешь убирать руку, уже исцарапанную в сплошные алые полосы, и я сожму ее зубами. Нет, тебе не больно. Как ты кричишь и ругаешься, когда тебе больно, я знаю. А ты смотришь на меня, и выражение лица у тебя – будто вот-вот замурлычешь.
Хотя вы, люди, не умеете мурлыкать.
Тебе нравится, когда я ловлю твои руки пастью. Когда я сжимаю зубами покорные пальцы, облизывая их шершавым языком. Ты знаешь, что я никогда не укушу тебя по-настоящему. Я бы и царапать тебя не стал, ведь не выпускаю же когти, но ты нарочно так дергаешь ладонь, чтобы поцарапаться самому об мои когти до крови.
А потом ты сожмешь руками мою шею. Никого другого я бы не подпустил к своему горлу, но ты – другое дело, я знаю, что ты никогда не стиснешь мне шею так, чтобы причинить боль. Ты подтянешь меня за шею к своему лицу и потрешься щекой о мою мордочку…
Мой человек.
Тот, которому я доверяю, как самому себе.
Тот, кто доверяет мне больше, чем самому себе…


***
– Барсик! Барсик! Смотри, что я тебе принес, – крикнул Игорь из прихожей. – Иди, дам вкусненького!
Он знал, что коты дрессировке не поддаются, за то и любил их. А больше всего любил Барсика, потому что выдрессировать этого огромного черного котищу не представлялось возможным в принципе: Барсик сам решал, что ему делать. Развлекать хозяина прыжками по стенам и мебели, сутками дрыхнуть, свернувшись клубочком, или выводить гнусавые рулады, требуя добавки. Иногда Игорю казалось, что это не он, а Барсик – его хозяин. Его Котейшество Владыка Барсик, единственный и неповторимый…
Но даже недрессируемый кот может запомнить слова, с которыми к нему обращаются ежедневно, разве нет? И Игорь повторял их изо дня в день: «Иди, дам вкусненького». Уже кое-чего добился: Барсик величаво выходил его встречать.
А может, дрессура тут ни при чем, и кот его просто полюбил?
Игорю так хотелось, чтобы у него тоже был Хозяин. Даже не Хозяин – Господин. Чтобы дрессировал его, в любое время дня и ночи сбрасывая СМС с одними и теми же словами: «Через час». Без всяких «приезжай» и «жду», Господину и его человеку не нужна всякая сентиментальная ерунда. Чтобы черная кожаная куртка на голое тело, и проклепанный ремень, и рев мотоцикла, и ветер, и Господин не ожидал его, а просто стоял спиной к нему в дверях, ничуть не сомневаясь в том, что он, Игорь, приедет. Чтобы шершавая, как кошачий язык, веревка на запястьях, и кровать, на которой нельзя валяться или спать – только замереть, распятым и привязанным, зажмуриться и ожидать неизбежного. И тонкая розга, прочерчивающая на коже длинные царапины, одну за другой. И тихий смешок абсолютной власти – вместо тысячи слов. И острые, как у кота, зубы, нежно – по-кошачьи – сжимающие тело, оставляя на нем метки Господина.
Чтобы молчать, не осмеливаясь произнести ни слова, да что там, ни малейшего стона – даже когда Господин раздраженно требует: «Кричи! Я хочу слышать твой голос!»
Чтобы опускаться перед ним на четвереньки в ожидании нового повеления.
Чтобы властная рука всей тяжестью ложилась на затылок, ероша волосы и пригибая к полу.
И чтобы внутри все сжималось от сумасшедшей нежности, и от счастья, и от страха, что скоро все закончится…
Однажды у Игоря уже была одна такая встреча. Давно… Было страшно, и головокружительно, и странно – так, что он даже не мог бы сказать, понравилось ему или нет. Пожалуй, скорее не понравилось. Вот только мучительно хотелось повторения, но не с незнакомым, а с любимым.
– Я бы поехал к нему когда угодно, – тихо говорит Игорь, рассеянно перебирая мягкую шерсть и сжимая бархатистую лапу в ладони. – Вот понимаешь, когда угодно, хоть на край света, хоть к черту на рога. Мы были бы втроем: ты, я и он. Ты бы его полюбил. Ну, что молчишь? Эх ты, кошатина… один ты меня понимаешь, дружище…
Кот щурит зеленые глаза, шутливо ловит мягкими лапами руку человека, и тот нарочно прижимает лапу к руке, чтобы оцарапаться до крови.
Розга… Тонкая розга…
И сильные руки, сжавшие горло.
И спокойное отрешенное лицо – так, чтобы с ходу и не понять, остановится ли Господин вовремя или будет сжимать дальше, пока воздух в легких не закончится. Говорят, ощущения от такого – просто безумные, недаром же находятся те, кто сам лезет ради них в петлю…
Игорь не верил, что они лезут просто так. Скорее, некому сжать им горло по-настоящему нежно. Так, как он сам сжимает шею Барсику, целуя усатую морду.
– Мяррр, – Барсик разошелся, подскочил, ловя проворную руку, напрыгнул на нее, как его дикие предки напрыгивали на мышей или птиц, охотясь.
Опять не оцарапал. Зубами поймал… и не укусил. Мягко сжал палец в челюстях, облизал.
Это в Барсике можно не сомневаться, вздохнул про себя Игорь. А в человеке? Кто поручится, что его Господин не изувечит его, не бросит истекающим кровью или полузадушенным в пустой квартире, а то и не снимет на телефон, чтобы выложить в сеть и опозорить на веки вечные? Позора Игорь боялся еще больше, чем всего остального.
Кто поручится, что его Господин не отнесется к нему всего лишь как к живой игрушке, которой по ранжиру не положено ни чувствовать, ни любить?
Барсик муркнул и в знак особого благоволения улегся на бок, развалившись – гладь, человек, пока я добрый.
– Свинья ты, а не животное, – шепнул ему Игорь, запуская пальцы в шерстку. – Что смотришь? Тебе-то не нужен никакой Хозяин…

Санди Зырянова, блог «Дупло козодоя»

Шедевр на конкурс

Шедевр на конкурс
G, юмор


Над кем смеемся? Над собой смеемся...

Писательница Василиса Симуранцева, в миру Марина Петрова, тоскливо сидела перед монитором.
Прием рассказов на очередной конкурс уже начался, а старые, засвеченные в сети тексты на него не брали. Нужно было срочно изобрести что-нибудь необыкновенное, потрясающее и восхитительное, почти гениальное, потому что Василиса очень любила побеждать на конкурсах и выигрывать публикации. У нее уже было целых две победы: в журнале «Гусеничный транспорт» и газете «Солнце Усть-Якутска». Газета даже заплатила ей 50 рублей гонорара. Однако в голову ничего не лезло. Сюжет-то ладно, но Василиса не могла себе представить ни внешность, ни характеры героев, а без этого, особенно без внешности, у нее ничего не складывалось.
скрытый текст– Доча, – наконец позвала она, – что ты делаешь?
– Фичок пи… то есть домашку по истории делаю, – покраснев, соврала Василиса-младшая, для своих просто Васька.
– Фичок? О, – сказала Василиса. – А это мысль!
«Тони Старк заглянул в горячие, истомленные одиночеством глаза Наташи и прошептал: «Натали…» – начала она и задумалась. Подумав, дописала: «Натали, мон амур» – и снова задумалась. Как-то объяснения на французском не вязались с Тони Старком.
– Ма, – Васька заглянула ей через плечо, – туда же не берут фанфики.
– А я потом поменяю имена и антураж, – объяснила свой замысел Василиса. – Так… Слушай, я не помню, у Старрка были усы? Давно смотрела…
– Ну давай, я тебе загуглю, – сказала Васька. – А еще лучше сходим на «Войну бесконечности…»
– До премьеры еще неделя, а мне сейчас писать надо!
– А может, лучше Баки Барнс? – Васька подключилась к творческому процессу. – У него волосы длинные и попка упругая. Лучше, чем у Тони.
– О, – снова сказала Василиса. – Точно! Вот и любовный треугольник!
Она написала еще несколько фраз и застыла.
– Не вытанцовывается, – наконец призналась она. – Какие-то они скучные и правильные. И «Гидру» эту не знаю, куда всунуть, чтобы подходило.
Васька прочла:
– «Наташа рыдала и ломала руки, не зная, как спастись от солдат кровожадной «Гидры», связавших ее по рукам и ногам»… Ма, а как она могла ломать руки, если их связали?
– Вот и я не знаю, – грустно сказала Василиса.
– И Наташа бы им всем как врезала – так, что и Баки бы не…
– А что делать? Должны же они спасать принцессу в беде, чтобы у нее была хоть какая-то мотивация выбирать, – возразила Василиса.
– А может, ну ее, эту Наташу? – предложила Васька. – Давай лучше Ухуру. Она клевая, у нее фуфаечка, и у парней тоже. И космос! – Васька обожала все, связанное с космосом.
– Космос, – сказала Василиса. – А это мысль. Заодно и не надо будет прорабатывать американский антураж, а то я понятия не имею, как они там живут. Фуфаечка, говоришь?
Пальцы резво застучали по клавиатуре.
«Спок, серьезный и трепещущий от волнения, вошел в каюту Ухуры. Фуфайка туго обтягивала его мускулистый торс, а глаза горели огнем желания…»
– И уши! – подсказала из-за плеча Васька. – У него острые уши!
– Эльф, что ли? А, вулканец же… «Острые ушки вулканца заалели от смущения, и целый вулкан эмоций полыхал в груди. Но тут его оттолкнул Кирк, на голубых очах у которого выступили слезы безответной любви. Блондин воскликнул…» эээ… Что же он воскликнул?
Василиса уронила голову на руки.
– Ну, это, – мечтательно сказала Васька. – Им поступил вызов из далекой-далекой Галактики! Зов о помощи! Они все вместе бросились туда, а там их ка-ак зарезали!
Выражение лица у нее стало совершенно русалочьим.
– Зарезали? – в таком акцепте Василиса сюжет еще не рассматривала.
– Ну да! Выпотрошили, потом отрезали головы, а потом залили пластиком в объятиях друг друга вместе с кишками!
Василиса несколько минут разглядывала свои руки, точно пытаясь понять, смогут ли они такое написать. Васька тем временем вещала, все больше воодушевляясь:
– И грозные воины десантировались на планету, и взяли их корабли на абордаж, и подняли пиратское знамя с лисой! И Кирк, Спок и Ухура, залитые пластиком, вечно смотрели на их подвиги!
– Лисы?
– Пиратов!
– Если пиратов, то уж бесчинства, а не подвиги, – решила Василиса. – Нет, что-то мне эти космические бесчинства не очень… Слушай, а кто там у тебя в твоих анимешках? Эти, как их… Дофамин?
– Дофламинго же!
– Ну, или эти… Юра, который на льду… Ой, он еще и хорошенький какой… А это кто? «Рукия, Бьякуя и Ренджи», – прочитала Василиса. – Пойдет!
– Это ж главное слэшное ОТП, – со знанием дела просветила мать Васька.
Василиса нерешительно потрогала клавиатуру. Впрочем, после кишок в пластике слэш уже не казался ей чем-то ужасным. По крайней мере, без лисы.
– «Ренджи стиснул прекрасного синеокого Бьякую в пылких объятиях, мечтая о тугом колечке мышц, но тот, слегка покраснев, прошептал «милый, не сейчас, нас увидит Рукия… Кстати, как ты смотришь на то, чтобы на ней жениться?» – настрочила она. Стирать предыдущие варианты Василисе было жалко. Поэтому Бьякуя и Ренджи обнимались в космосе на глазах у Рукии, связанной пиратами, работающими на «Гидру». Васька радостно показала ей большой палец – «во!», и воодушевленная успехом Василиса продолжила: – «Зая, я готов на все, лишь бы ты был счастлив, даже жениться! – ответил щеголеватый красавец Ренджи, чье сердце колотилось в груди от избытка эмоций».
– Тайчо, – поправила Васька. – Ренджи бы сказал «Тайчо». Ой, давай я тебе аниме поставлю, ты посмотришь, как они выражаются! Сейчас, в какой же это серии…
Василиса оторвалась от работы и покосилась на экран ДВД-плеера. На экране появился японец с татуировками и крашеными малиновыми волосами.
– «Теперь начнется настоящая битва! – заорал он грубым голосом, размахивая каким-то пилообразным орудием разделки мамонтов. – Чего-о? Что за на фиг? Эй, ты, придурок, нападай, а то нападу я! Чего мы стоим, как дятлы?»
Васька гордо посмотрела на мать, но ее улыбка увяла: у Василисы лицо перекосилось.
– И вот с ЭТИМ я должна работать? – прошептала она. – Что за бескультурье? Мне нужны идеальные мужчины, идеальные рыцари, а не вот это вот все… «как дятлы»! Я рассказ в серьезный журнал пишу, на серьезный конкурс!
– Ну я тогда не знаю, – расстроилась Васька. – Может, давай все-таки про кишки?
Василиса вздохнула. Что можно писать про кишки, кроме того, что в них бывает колбаса и рак, она не представляла. К тому же она опасалась, что трагический конец не встретит понимания у жюри конкурса. Наконец, она наклонилась и вытащила из-под кровати у Васьки одну за другой несколько книжек с черепами на обложке.
– «Кровь для бога крови», – прочитала она и мрачно уставилась на дочь. Та покраснела, пропищала «это не мое» и сделала вид, что книжки прибежали к ней под кровать сами, а она, Васька, вообще не умеет читать. – Что за гадость? Тут что, про кишки? – трясущимися руками Василиса перелистала книгу, потом другую. – Хм… «Меч на бедре блистательного… белоснежные длинные волосы… веснушки на высоких скулах…»
Василиса шумно перевела дух.
– Васька, – с чувством сказала она, – ты гений! Именно веснушки! И блистательное бедро! Так, а как их принцессу звали?
– У них не было принцессы…
– Не может быть.
– У них были принцы. Восемнадцать штук. То есть девятнадцать, но одни близняшки.
– Холостые?
– Вроде…
– Тогда подходят, – и Василиса вдохновенно застучала по клавиатуре.
– «Это было эпическое время, – читала Васька вырастающие на экране строки нового шедевра Василисы Симуранцевой. – Могущественные герои сражались за право выбрать невесту для лучшего из блистательных принцев, каждый с мечом на бедре…»
– Веснушки, ма, – сказала Васька. – Веснушки не забудь!

Санди Зырянова, блог «Дупло козодоя»

Спецподразделение "АнтиНЕХ" и юный заклинатель

Третья часть истории про котов-борцов с НЕХами
Р, джен

Кот по имени Джин Симмонс вышел в подъезд для ежедневного обхода. Проверил углы, осмотрел каждую ступеньку. Особенно внимателен он был в тех местах, где постоянно царит тень. Известно, что тень мало-помалу разъедает ткань бытия, и в ней образуются тоннели, как в сыре. В этих тоннелях и пещерах живут странные создания. Правда, чаще всего они безобидны и даже дружелюбны, разве что иногда не прочь пробраться в реальность и стащить оттуда что-нибудь на память. Но слишком близко знакомиться с теневыми жителями не стоит: из их тоннелей можно не выбраться и остаться там навсегда.
скрытый текстОднако теневые жители – это просто наши соседи. А вот кое-кто другой… Простодушные существа – люди – считают, что их дом и есть их крепость. То есть надежная защита не только от непогоды и чисто человеческих неприятностей, но и от хищников и всяких зловредин, обитающих по Ту Сторону. Как же они ошибаются! Да если бы не коты, была бы у них защита, как же.
Джин Симмонс искренне считал, что только их объединенная интеллектуальная мощь и деятельная борьба с опасными существами с Той Стороны спасают людей в подъезде от гибели и перерождения. Разумеется, его товарищи – беленькая ангорская кошечка Маркиза, рыжий красавец Афоня и серый полосатый «подобранец» Кисик – полагали точно так же. И хотя в их активе числились всего два подвига по защите жителей подъезда, но каких!
Да за каждый такой подвиг котам следовало поставить памятник при жизни.
В первый раз они, пытаясь отловить бессовестного Потолкового Лампожуя, напали на след ужасного оборотня-цутигумо – и дружно выгнали его из подъезда.
А потом организовали операцию по спасению девочки Лены, которая провалилась в теневой тоннель.
Маркиза сбежала по ступенькам. Вид у нее был взволнованный, и Джин Симмонс насторожился.
– В подъезде что-то происходит, – сказала она. – Моя хозяйка всю ночь не спала. Ее мучили ночные кошмары. И ее соседку тоже.
– Может быть, она что-то не то съела или переволновалась? – предположил Джин Симмонс. Хозяйка Маркизы вечно волновалась из-за всякой ерунды: то лак на ногтях облупился, то каблук сломался, то платье вышло из моды, то любимый певец женился…
– Хорошо бы, – ответила Маркиза. Хозяйка часто действовала ей на нервы, и все-таки Маркиза ее любила. – Надо спросить у Кисика, как его хозяйка себя чувствует.
– Моя вроде не жалуется, – подумав, сказал Джин Симмонс. – И у Афони хозяева – тоже.
Рыжий Афоня спрыгнул из окна. Он всегда так поступал – выбирался из своей форточки на козырек подъезда и потом пробирался в подъезд через постоянно приоткрытое окно.
– Что, и у вас тоже? – спросил он. – У меня в доме пес знает что творится!
– Что, тоже ночные кошмары?
– Да нет, – Афоня озадаченно мотнул головой и повел усами. – Какие кошмары, у них все наяву! У хозяина каша подгорела, и котлеты он пересолил. А хозяйка попыталась розетку починить, так ее током как шарахнуло! В общем, переругались они из-за того, что обед испортили и проводку угробили. И еще из-за того, что хозяйка одежду на стул свалила, а хозяин забыл пропылесосить. В общем, неудачный день у них сегодня.
Кисик, выслушав друзей, тоже заметил, что его хозяйка не жалуется. Она всю ночь читала. Читать хозяйка Кисика любила про космос, роботов и всякие механические штуки в далеком будущем, – так что ей было не до кошмаров и не до пересоленных котлет, в будущем таких проблем просто не могло возникнуть, а ссориться ей было не с кем.
Словом, четверка котов из Спецподразделения «АнтиНЁХ» – отряда по борьбе с неведомой ёкарной хренью с Той Стороны – вынуждена была констатировать, что новый подвиг пока откладывается. А с плохим сном и бытовыми неурядицами люди и без котов разберутся.
Но уже на следующий день выяснилось, что хозяйка Кисика все время читает по ночам только потому, что не может заснуть из-за мерзких сновидений, а в доме у Джина Симмонса вылетел интернет, сломалась стиральная машинка и случилась утечка газа, так что пришлось срочно вызывать газовую службу и мастеров. Пока расстроенные хозяева хлопотали у себя в доме, из-за стены раздавались вопли и ругань соседей. Джин Симмонс ушел в другую комнату, но другие соседи тоже ссорились и орали во весь голос.
А это было уже подозрительно. Когда половина подъезда страдает от плохих снов, а другая половина – от бытовых сложностей и ссор, это наводит на мысли о чьих-то сознательных происках. По крайней мере, Маркиза сказала, что таких совпадений не бывает, а к ее мнению антинёховцы привыкли прислушиваться.
На кратком совещании было решено сначала провести опрос дружественных существ, и в первую очередь домового, вернее, подъездного. И коты пошли по этажам.
На третьем навестили Подъездного Нафаню и его жену – кикимору Марфушу, потом решили поболтать с Хокой, жившей там же в металлическом ящике под потолком, затем заглянули к Бабаю, который обитал за батареей парового отопления. Все они были очень недовольны.
– Дак запечатано мне, – сказала Марфуша, стройная кикимора с дизайнерскими дырками на льняном сарафане и изысканными манерами. – Нешто б я на нижние этажи не спустилась бы? Я свое дело знаю, у меня лицензия первого класса и пять благодарностей! И мне даже значок «Почетной кикиморы» на съезде домашних духов в прошлом году пожаловали. А теперича из-за того, что этот паршивец мне ход запечатал, я не могу за нижними-то горницами присмотреть.
– То-то и оно, – поддержал ее Нафаня. – За верхними-то я присмотрю. А вот что с нижними делать? Люди, они же сами знаете какие – тяп, ляп, без нас никуда…
– Какой паршивец? – не поняли коты. – Как запечатал?
Нафаня поманил их и вывел на лестницу.
На стене отчетливо выделялось странное короткое слово. Кисик шевельнул ушами.
– Что это? Никогда такого не видел.
Поскольку хозяйка часто читала с Кисиком на руках, он тоже научился читать.
– Может быть, это фамилия? Люди часто пишут где попало «Здесь был Вася» или «Здесь был Петров», – предположила Маркиза.
– Ну, нет, мои люди бы такого писать не стали, – возразил Афоня. Его хозяева были как раз Петровы. – Да и зачем? Все и так знают, что они живут в этом подъезде.
Вообще-то Афоня ошибался. Из жителей подъезда по имени и фамилии друг друга знали только несколько человек, остальные даже не здоровались друг с другом. Лучше всех людей в подъезде, как ни странно, знали коты и домашние духи, да еще собака по имени Джульбарс с четвертого этажа.
– Заклинание это, – с трудом сказал Нафаня. – А для краткости просто «мат» называется. Кто-то сглупу написал от нечего делать, а для нас, для духов, это как ножом по сердцу. Одно хорошо, что злые духи тоже сюда не проберутся, да толку с этого, ежели мы с Марфинькой к своим обязанностям приступить не можем?
Бабай поддержал Нафаню и Марфушу.
– Ишь, поганец мелкий, – сказал он. – Я бы до него добрался, уж я бы его повоспитывал! Всему бы научил: и как вежество знать, и как чистоту в дому соблюдать, и как папку с мамкой слушаться! Уж так понятно бы объяснил! Я, как-никак, заслуженный педагогический работник с 1758 года! С моим-то опытом у меня детишки все исправляются сами собой… Да как ты им займешься, ежели родители не зовут, а без запросу мне помогать закаяно?
– Да ты о ком? – не понял Кисик.
– Как это о ком? О соседях наших новых, – воскликнул Бабай.
На новых соседей никто не обратил внимания. Это была обычная семья – папа, мама и сынишка лет десять-двенадцати, с виду очень респектабельная. Папа каждый день уезжал куда-то на дорогой машине, а мама с утра ходила в фитнес-клуб, по магазинам и в салоны красоты. Хозяйка Маркизы хотела с этой мамой познакомиться, так как почувствовала в ней родственную душу, но та, похоже, не желала заводить новых друзей.
– Они это, они, больше некому, – затараторила и Хока. – Сама я видела, сын ихний-то взял да и написал! Вы думаете: ой-вэй, кто мог такое сотворить? А я своими глазами видела, что сын! Вы-то, конечно, думали: что такое эта Хока? Таки ноль без палочки, сидит, никто ее даже не замечает, нет бы молока вынести! А я снами питаюсь, понятно вам, сны кушаю? Страшные. Вот не съела я страшные сны на верхних этажах, а отчего не съела? – оттого, что путь мне теперь заказан, вот так, из-за этого заклинания нет мне теперь пути! – и бедные люди через это кошмарами мучаются, маются бедные, а все через то, что злое заклинание написано!
Джин Симмонс испытал что-то вроде разочарования. Он-то надеялся, что в подъезде происходят великие и темные дела, а это просто кто-то по глупости испачкал стену! Единственное, что смущало: коты не смогут вытереть стену самостоятельно. Однако у мальчика есть родители, и они наверняка заставят его убрать художество и объяснят, что так делать нельзя.
Однако прошло несколько дней, ситуация ничуть не улучшилась, а на лестничной площадке появились и другие надписи. Одна, сравнительно безобидная, – «Ленка дура». Неизвестно, кто имелся в виду, но Джин Симмонс забеспокоился, что это про Леночку из 49-й квартиры. Леночка была очень хорошей девочкой и совсем не заслуживала, чтобы про нее такое писали. Вторая – тоже заклинательная, и Хока громко возмущалась, что ей теперь «таки нет жизни, а то, шо осталось, это не жизнь, а давайте за нее просто помолчим!»
Еще через день бабка Петровна из 42-й поймала нового соседа за выведением очередной заклинательной надписи прямо возле своей двери.
– Ты что же это, негодник, делаешь! – закричала она. – Ах ты, хулиганье! Ну-ка, вытирай!
– Да пошла ты, старая мымра, – ухмыляясь, ответил мальчишка.
– Ты как со старшими разговариваешь? – возмутилась Петровна. – Вот я твоим родителям расскажу!
Петровну и Хока называла «мымрой», потому что переговорить Хоку только Петровна и могла. Но тут нашла коса на камень.
– Че? Да кто ты такая, слышь, коза старая? – загоготал мальчишка. – Да ты знаешь, кто мой папа? Он городской прокурор! Только тявкни – и будешь в тюрьме сидеть, пока не сдохнешь! Пошла вон отсюда!
– Хулиган, – поджав выцветшие старческие губки, процедила Петровна и спряталась в квартиру, на всякий случай закрывшись изнутри сразу на все замки. А мальчишка еще и наплевал на ее дверь.
Через день произошел пренеприятный инцидент с Леночкой. Джин Симмонс не застал начала, но когда он вышел на лестницу, скандал бушевал уже вовсю.
– Я своими глазами видела, как ваш мою толкнул с лестницы! – кричала мама Леночки. – Она маленькая! Вы понимаете, что могло случиться? Вы что, не можете с ним поговорить?
– Да ваша сама к нему пристает, – визжала в ответ новая соседка. – Не буду я с ним говорить! Я своему Димочке ничего не запрещаю, у нас вальдорфская система воспитания и японские методики! А если ваша к Димочке еще раз пристанет, я на вас в суд подам!
– Это ваш к нашей пристает, – возмутилась мама Леночки. – Это я на вас подам!
– Ой, да подавайте! А мой муж сделает так, что у вашего лицензию предпринимательскую отберут, и тогда вам одна дорога – в сторожа!
– Ой-вэй, какие нервы, – прокомментировала сверху Хока. – Таки я давно не видела подобных представлений, шоб я так жила, а я живу уже очень давно, но у нас таких соседей еще не бывало. Вот пьяницы – это да, как вспомнить, так и вздрогнуть, когда же… в 74 году, как сейчас помню… Хиппи были, все под гитару песни пели, художник был, всю парадную красками завонял, татуировщик был, к нему тут байкеры ходили, все ко всем ходили, – а таких не было!
Джин Симмонс собрал антинёховцев, и они начали обсуждать сложившуюся ситуацию.
– Получается, что мы теперь не «АнтиНЁХ», а «ЗаНЁХ», – сказал Кисик. – Если так посмотреть, то домовой, то есть подъездный, кикимора, Хока и Бабай – это тоже НЁХи. А из-за того, что этот противный Димочка пишет на стенах всякую дрянь, они не могут выполнять свои обязанности, да и вообще им плохо. Хока вон как похудела, видели?
– А Бабай впал в эту, как ее… в общем, черную меланхолию, – добавил Афоня. – Страдает он, что у него перед глазами пример растления и порчи детской души через вседозволенность.
Маркиза помолчала. Пока она думала, Джин Симмонс растерянно произнес:
– Но что мы-то можем сделать? Это не по нашей части, человеческие безобразия… Может, его поймать да поцарапать, этого Димочку?
– Пока родители не вмешаются и не объяснят ему, что так поступать нельзя, – не поможет, – категорически сказала Маркиза. – Каждый ребенок слушается родителей, а не чужих котов. Но меня беспокоит другое. Наши домашние духи, или НЁХи, – они милые, добрые, но слабые. Их одним пустяковым заклинанием остановить можно. А вот на Той Стороне водится кое-кто посолиднее. Цутигумо помните? Им заклинательные надписи этого Димочки – как нам с вами укус мышонка. И если они поймут, что подъезд остался без защиты, и им противостоят только четыре кота… представляете, что будет?
– Может, самим стереть эти надписи? – безнадежно предложил Джин Симмонс.
Они спустились и начали прыгать, пытаясь достать лапами, но Димочка написал свои заклинания слишком высоко, и у них ничего не получилось.
На следующий день хозяйка Маркизы, которой тоже не нравились обрисованные стены и заплеванные ступени, решила поговорить с отцом Димочки.
Она надела свое самое шикарное красное платье с большим декольте, накрасила губки, надушилась, дождалась, пока Димочкин папа приедет на своей дорогущей машине с работы, и приняла грациозную позу.
– Здра-авствуйте, Сереженька, – кокетливо сказала она, ослепительно улыбнувшись. – Давайте знакомиться? Я ваша соседка Наташа! Очень приятно.
– Мне тоже, – буркнул «Сереженька», злобно уставившись на вырез красного платья.
– У вас такой милый мальчик, – продолжала Наташа, взмахивая ресницами и улыбаясь еще ослепительнее, – но вот зачем он…
Обычно ее улыбки и комплименты срабатывали. Но тут из квартиры выбежала мама Димочки.
– Ты как посмела моему мужу глазки строить? Ах ты, змея! Ишь, вырядилась, дрянь такая! – заголосила она и вцепилась ногтями в лицо Наташе.
– Сама змея! Сама дрянь! – закричала Наташа, отбиваясь.
Маркиза решила вмешаться и тоже вцепилась когтями. До лица она не достала, но и не собиралась! Колготки у Диминой мамы мгновенно превратились в сплошные дыры, а холеные ножки покрылись длинными царапинами. Женщина взвыла не своим голосом.
Димин папа не принимал участия в потасовке, зато наблюдал за ней с явным удовольствием.
– Что ты стоишь, Сергей! – завопила Димина мама. – У нее кошка, она же бешеная!
– Кошку конфискуем, – веско сказал Димин папа, – и усыпим, раз она на людей кидается. А вам, гражданочка, придется платить штраф…
– За что штраф? – ошеломленно спросила Наташа. – За то, что ваша жена на меня набросилась и платье порвала?
– За то, что ваша бешеная кошка непривитая людей калечит!
Кисик, очень взволнованный, вызвал Джина Симмонса и Афоню.
– Что делать будем? – спросил он. – Тут уже не НЁХов – тут Маркизу надо спасать!
– У тебя есть план? – деловито уточнил Джин Симмонс.
– Есть. Я же дружу с летучими мышами, уговорю их пустить Маркизу на чердак.
– А еду ей мы принесем? – догадался Афоня. – Главное, чтобы хозяева ничего не заметили…
Маркиза подумала и согласилась.
Афоня зря беспокоился: ему удалось утащить для Маркизы целый пакет сосисок. Но обстоятельства, при которых это произошло, его вовсе не радовали.
Оказывается, Димочка подслушал, как его хозяйка рассказывает подружкам, что ее муж хорошо готовит. Сама она больше любила возиться с техникой и чинила все в доме. Димочка тут же схватил маркер и написал напротив квартиры Афони: «Петров баба», «Петров подкоблучьник» и «Петров дурак».
Петров был кандидат математических наук и занимался любительским боксом, а ростом был под два метра. Поэтому он просто вышел из квартиры и схватил Димочку за руку, еще даже ничего не успел сказать, как мальчишка завизжал, извиваясь, засучил ногами и пообещал, что Петрова посадят в тюрьму пожизненно.
– Марш за тряпкой и вытирай все, что написал, – потребовал Петров.
Однако Димочка так и не вернулся с тряпкой. Вместо этого приехал наряд полиции, надел на ошарашенного Петрова наручники и отвез в отделение. Через два часа Петров, конечно, вернулся домой, но переполох поднялся изрядный.
А мама Димы, выходя на улицу, всем напоказ доставала айфон и хвасталась:
– Я своему сыночку ничего не запрещаю! Он должен вырасти свободной личностью, не испорченной никакими ограничениями!
Маркиза жила на чердаке уже три дня. Она-то и заметила первой жуткую черную тень.
Кошка забилась в угол. А тень наклонилась над мирно спящими днем летучими мышами.
Первое тельце, растерзанное и выеденное одним укусом, упало на пол.
Существо взяло вторую мышку, растянуло ее крылья и впилось в живот. Мышка забилась, запищала, но через несколько секунд все было кончено, от тела осталась только кровавая скорлупка, и несколько кровавых капелек упало на пол чердака. А неизвестная тварь явно только вошла во вкус. Третья летучая мышка уже трепыхалась в ее призрачных лапах. Тварь с наслаждением подцепила когтем ее шкурку и вспорола живот, вытаскивая один за другим внутренние органы: тоненькие ниточки кишок, сердце, легкие…
У Маркизы даже в глазах защипало от жалости к несчастному зверьку. Коты – хищники, но есть разница: ловить зверьков, чтобы съесть их, или вот так злонамеренно истязать? И Маркиза взвыла:
– Нетопыри! Вставайте! Вставайте, вас же сейчас съедят!
Летучие мыши просыпались – медленно, неуверенно, а тварь тем временем поймала еще одного из их стаи и принялась терзать. Теперь Маркиза могла рассмотреть ее длинные когти, ее желтые длинные зубы… и поняла, кто она.
Навья.
Неупокоенная душа покойника, умершего дурной смертью.
Хока что-то такое рассказывала о соседях-алкоголиках, спившихся до смерти, – но долгое время их призраки не беспокоили подъезд. Зло, разбуженное по глупости новыми соседями, дало возможность навье вернуться. И Маркиза усами почувствовала, что навья начала с летучих мышей только потому, что они первыми попались ей на зуб.
Летучие мыши взмыли в воздух и полетели. Маркиза сообразила, что еще чуть-чуть – и навья доберется до нее, потому что она единственная из живых, кто остался на чердаке. «Хоть бы этот хулиган Димочка написал свои заклинания возле чердака», – подумала она. Так был бы шанс задержать навью, хотя Маркиза чувствовала: для нее нужны заклинания помощнее.
Она вскочила на чердачное окно. Было невероятно высоко и так же невероятно страшно. Прыгать вниз Маркиза боялась. Она решила выбраться наверх, на крышу, но сделать это было не так-то просто. Одна ошибка, одно неверное движение – и лежать Маркизе белым трупиком на асфальте… А к ней уже протянулась черная рука-щупальце, от которой исходил явственный заах тления. Маркиза в ужасе уставилась на эту руку. Сквозь полусгнившую кожу просвечивало тухлое, раздутое мясо и бурые кровоподтеки. В некоторых местах кожа лопнула, и в трещины сочилась бурая жидкость, распространяя зловоние. На пальцах мясо отслоилось и висело клочьями. Однако этот оживший труп двигался, он хотел жрать и явно намеревался полакомиться кошкой.
Выбирать было некогда, и Маркиза прыгнула вниз.
Она успела раскрыться, как парашют, чтобы как можно мягче опуститься на землю, и вдруг заметила, что порывом ветра на чьем-то незастекленном балконе раздуло простыню. Маркиза извернулась в воздухе и вцепилась в самый край этой простыни. Она затрещала под коготками, даже немного порвалась, но Маркиза уже держалась крепко. С трудом она запрыгнула на балкон.
Это оказался балкон Петровны.
От пережитого ужаса Маркиза бессильно упала в уголке балкона, как тряпочка. Но задерживаться не стоило. Она пробежала по комнате мимо удивленной старухи и заскреблась в дверь.
– Это еще что такое? – заворчала Петровна, но присмотрелась. – А, это Наташина… что ты тут делаешь, кисонька? Может, молочка?
Маркиза не стала отказываться. Ей ужасно хотелось подкрепиться и хоть немного восстановиться. Ее ждали серьезные дела.
Она заколотила в дверь Джина Симмонса, потом бросилась к Кисику, потом – к Афоне. Наконец, друзья начали собираться.
– Что случилось? Что-то серьезное? – спросил Афоня, отлично понимая, что по пустякам Маркиза не стала бы так срочно всех собирать.
Кисик потерся мордочкой о ее мордочку. Он очень за нее беспокоился.
– Навья, – выдохнула Маркиза и упала на пол.
– Маркиза! – воскликнул женский голос. Это хозяйка Маркизы как раз шла домой с работы. – А я тебя везде ищу! Ну, пойдем домой, моя кошечка, моя лапочка! Разве можно так убегать!
Хозяйка так расчувствовалась, что даже погладила Кисика, и тот удивленно замер. Раньше она была категорически против их встреч.
Джин Симмонс поскреб лапой пол.
– Навья, – сказал он. – Это же неупокоенный мертвец? Серьезнее некуда, Афоня. Они, знаешь ли, людоеды. Раньше наши предки знали, как их остановить, но сейчас этого тебе и Нафаня, наверное, не скажет…
– Ой-вэй, что вы такое говорите, друзья мои, – пискнула сверху Хока. – Нафаня-то скажет, да кто его услышит? Люди его не понимают! А Нафаня, он домовой со стажем, уж он скажет, как скажет, так скажет, он все знает и про это, и про все!
– А мы не сможем? – спросил Афоня.
– Нет, тут люди должны, – вздохнула Хока и спряталась. Коты немного подождали, но она так и не появилась.
– Что-то в доме сдохло, – сказал Кисик. – Хока сказала меньше тысячи слов за один раз.
Но разрядить обстановку ему не удалось. Точно так же, как и придумать, что делать. Ни у кого не было идей.
Вечером прорвало трубу в подвале. Жильцы первого этажа вызвали аварийные службы, но аварию ликвидировать так и не удалось.
Коты снова собрались, чтобы повторить мозговой штурм; теперь они сидели возле квартиры Афони, и вдруг чуткая Маркиза спросила:
– Что это за запах? Похоже на мертвую крысу… и на рыбу?
Она обожала влажный корм из тунца и форели и запах рыбы угадывала с одного вдоха. Поэтому остальные ей поверили и осторожно пошли вниз, к подвалу.
На ступеньках, ведущих в подвал, лежала крыса. Та самая, которую не раз и не два трепал Кисик. Она была мертва, но конец ей пришел не от старости и не от голода.
Достаточно было посмотреть на ее размозженную голову – вернее, пустой череп, на вспоротое брюшко, на лежащие неподалеку кучки ее кишок, на оторванный хвост.
– Небось, Димочка этот садист до нее добрался, – с горечью сказал Кисик. – Бедняга! Хоть она и зверь с пониженной социальной ответственностью, мне ее так жалко…
– Вдруг это опять навья? Навья так же терзала летучих мышей, – прошептала Маркиза.
Но Афоня и Джин Симмонс нашли в себе силы осмотреть тушку несчастной. Вокруг нее виднелись какие-то малоразличимые следы, похожие на утиные, только очень большие, пятна тины и грязи.
– Водяной!
– А Водяной бывает очень злым, если его не остановить, – заметила Хока, свесившись с лестницы. – Таки это не фунт изюма, чтоб я так жила! Он добрый, если ему приношения принести да добром задобрить, он тогда и добрый, и хороший, и русалки его людям помогают – плотвы там подкидывают и всякого прочего, русалки, значит, помогают… А если люди ему никаких приношений не приносят, он всем покажет Кузькину мать!
– Кузька, – задумался Джин Симмонс. – Это какой же? Кот из третьего подъезда? Да нет…
– Это же начальник моста в Заколдованном лесу, – вспомнила Маркиза.
– А мать его – Баба-Яга! И видеть ее могут только мертвые!
– И чтоб она была такая добрая, как мы ее тут не хотим видеть, – прошептала Хока, посерев от ужаса.
У Джина Симмонса похолодели лапки.
Свирепые существа с Той Стороны пробирались в их дом, который некому было защитить. И четверо храбрых котов ничего не могли поделать.
– Нам нужно срочно найти, как справиться с положением, – решил Джин Симмонс. – Мы не можем лежать сложив лапы, даже очень благочестиво, и возносить молитвы котскому богу Непаникую. Правду говорят, что на Непаникуя надейся – а сам не плошай. Должен быть выход!
– Может, теневые жители? – предложил Кисик. – У них можно спрятаться…
– Люди туда не проберутся, – грустно возразил Афоня. – Это удавалось только Леночке. И то она не могла сама выбраться, пришлось Серенького Волчка звать…
– Афонька, Кисик, – перебила их Маркиза, – вы гении! Где нож, который он подарил нам на прощание?

***
Четверка котов из спецподразделения «АнтиНЁХ» шагала по извилистым подземельям теневых пещер. Теневые жители плелись за ними, взволнованно обсуждая происходящее.
На них не действовали заклинания, опрометчиво написанные Димочкой на стенах, и они ничего не боялись, кроме прямой угрозы. Поэтому они охотно согласились помочь котам в их миссии.
Та Сторона показалась котам очень красивой. Но теневые жители не решились ступить за землю Заколдованного леса.
– Если мы туда пойдем, то обратно не вернемся, – извиняющимся тоном сказал один из жителей. – Так что уж простите… Это вы, коты, можете жить одновременно во всех мирах.
Джин Симмонс приготовил нож.
Вокруг стояли огромные деревья. Могучие замшелые стволы возносили короны ветвей на колоссальную высоту. Где-то очень высоко щебетали птицы и цокали белки, под деревьями росла шелковистая трава-мурава, неподалеку журчал ручей. Пахло свежестью, зеленью, первозданной тишиной. Солнце пробивалось сквозь листву, пестря бледными зайчиками. И все-таки котам было не по себе, настолько не по себе, что Джин Симмонс еле заставил себя подойти к ближайшему пню и зубами всадить нож в него.
Вскоре послышался топот, и на поляну выбежал волк.
– Серенький Волчок! – обрадовались коты. – Привет… то есть гой еси! Исполать тебе, добрый лесной царь!
– Дак разве ж я царь всему лесу? – удивился Серенький Волчок. – Я так, волчий король. Уж что есть, то ес… ах ты, собака! Опять язык… – он перевернулся через нож, воткнутый в пень, и преобразился в плечистого богатыря. Коты с удовольствием разглядывали его в человеческой форме: синяя рубаха, кудрявая борода, золотистые волосы, у висков заплетенные в косицы, чтобы не мешать, блестящие синие глаза. О сущности Волчьего Короля напоминали только острые клыки, выглядывавшие изо рта, когда Серенький Волчок улыбался. – Что ж такое, как в волчьей форме заговорю – так и язык прикушу, – пожаловался он. – Ну, котейки, сказывайте, что за беда вас привела. Да не смущайтесь вы! Мне ли не знать – без важного дела на нашу сторону, в Навь, никто из живых не сунется.
– Ваши тоже на нашу сторону не очень лезут, – сказал Джин Симмонс. – А вот поди ж ты.
– На нас напали наши? – изумился Серенький Волчок.
– Честно! – заверил его Джин Симмонс. – Водяной и эта…
– Навья, – подсказала Маркиза.
– Пока что они убивают крыс, – сказал Кисик. – Мою знакомую прямо-таки растерзали.
– И летучих мышей…
– И мы боимся, что они за людей примутся, – завершил Афоня.
– Ох ты, окаянные, – прорычал Серенький Волчок. – Водяному-то я задам, а с Навьей что делать… пока я Водяного трепать буду, она все свое семейство вызовет, а коли навьи толпой нападут – быть беде. – Он подумал, но недолго: вскоре лицо его просветлело. – А позову-ка я Ивана Царевича! Вдвоем-то оно сподручнее!
Он вытащил из-под рубахи свисток, похожий на обычный свисток тренера, и свистнул.
Свист его пошел, как смерч, по всему лесу. Посыпались сухие сучья с деревьев, взлетела целая стая птичья, столб пыли понесло куда-то вдаль, и котам на миг показалось, что даже солнце померкло. Вскоре послышался стук копыт, и одновременно с ним с другой стороны возник волк. Тоже очень крупный, но до короля ему было, конечно, далеко.
– Ты, сынок, вот чего, – обратился к нему Серенький Волчок. – Дуй-ка ты со всех лап к Матушке Яге, скажи – пусть своих гусей-лебедей собирает. Навьи в мире живых орудуют. А я пока займусь сам кое-чем.
Волк вытянулся в струнку, встав на задние лапы. Коты подумали, что он сейчас отдаст честь, но вместо этого волк стукнул себя лапой в грудь (очень торжественно), взвыл, подняв морду к небу, и умчался – только его и видели.
А на поляну выехал на богатырском коне Иван-Царевич.
Был он настоящим сказочным героем. Все у него было, что называется, при нем: и меч – вне всяких сомнений, кладенец, – и перо Жар-Птицы в шапке, и кафтан парчовый, и сапоги сафьяновые, и щит богатырский. И русые кудри из-под шапки, и борода, и внимательные карие глаза. Он приветствовал Серенького Волчка и котов поклоном.
– Коня тут оставь, а на меня садись, – посоветовал Серенький Волчок. – Так сподручнее доехать-то будет. Ну ты это… дай хоть обернуться сначала!
Коты думали, что знают, как быстро может нестись Серенький Волчок, но ошибались. В этот раз он несся так, что ветер выл в усах! К счастью, Иван-Царевич сгреб в охапку всех котов и придерживал, чтобы они не свалились.
Когда они наконец-то добрались до подъезда, там царил кавардак. Коты спрыгнули со спины Серенького Волчка и побежали вперед.
Из подвала вышел Водяной. Он выглядел как обычный старик – лысый, толстый, совершенно безопасный, только с полы его старомодного пиджака капала и капала вода, а на плоском неприятном лице блуждала злорадная усмешка.
– Что, котики, – сально ухмыльнулся он, – думали сбежать от меня, сладенькие мои? Да потоплю я вас, лапочки! Крысок, милашек, уже перетопил, теперь людишек затапливаю, а вас притоплю да сожру, няшечки!
– Перетопчешься, – хмыкнул Серенький Волчок, снова превращаясь в человека. – На, жабья твоя морда, получай!
– Ты? Сокровище мое, да как ты додумался сюда явиться, – забулькал Водяной. – Кто тебя сюда звал, прелесть моя?
– А не твое дело, жаба, – ответил Серенький Волчок и врезал Водяному так, что тот завертелся юлой и действительно превратился в огромную жабу. – Прочь! – и нога в тяжелом ботинке на ребристой подошве пнула жабу так, что она взлетела в воздух, на лету превращаясь в тысячу мутных зеленоватых брызг. – Ишь, распустился. Он-то не злой, – обратился Серенький Волчок к котам, – он просто вежеству не обучен. Кабы к нему по-доброму, так и он ласковый, а как забыли приветить – вот и бесится. Дурной он, что с него взять!
Коты перевели дух. Им уже казалось, что все разрешится проще простого.
Иван-Царевич, держа Меч-Кладенец в руке, бросился наверх.
Отвратительная протухшая Навья сползла с чердачной лестницы. Вонь разлагающейся плоти обдала котов и богатыря. Увидев Ивана-Царевича, Навья забеспокоилась. До этого она напоминала человека, только порядком сгнившего. Из прорех драной одежды выглядывало раздутое сине-бурое тело с колышущимся вспухшим животом, от лица мало что осталось: губы и веки сгнили, глаза засохли и выкатились из орбит, щеки обвисли… Но при виде богатыря кожа на этом лице вдруг лопнула, изо лба начали расти зловонные желтоватые рога, а изо рта – длинные клыки. Сама Навья стремительно начала увеличиваться в размерах.
– Что стоите, дурни, бегите, – рыкнул Серенький Волчок. – Вы ему не подмога!
Коты шарахнулись вниз и, только добежав до следующей лестничной площадки, осмелились обернуться. И тогда они увидели, что Иван-Царевич ничуть не испугался – он смело ударил Навью мечом, и та начала на глазах рассыпаться в прах. Но с чердака уже лезли ее товарки: как и опасался Серенький Волчок, они явились в беззащитный подъезд.
Серенький Волчок, развеселившись в предвкушении драки, издал торжествующий волчий вой.
А снаружи ему ответил жуткий рев.
Коты бросились к окну, и Джин Симмонс почувствовал, что у него отнимаются лапы от ужаса. «Непаникуй, – мысленно твердил он, – Непаникуй защищает. Отец Непаникуй!»
Но паниковать было отчего.
Потому что перед подъездом на «пятачке», где обычно размещались лавочки и сидели старушки, громоздилась гигантская чешуйчатая туша. Крылья, похожие на крылья летучей мыши, были полуразвернуты, могучие лапищи вцепились в асфальт, взламывая его когтями.
– Головы, – прошептал Афоня. – У него три головы!
– Да это же Змей Горыныч, – ахнул Кисик и немедленно загородил собой Маркизу.
– Дух вулканизма и пожара, – мяукнула та. – Ой…
– Ой-вэй, – запричитала Хока. – Все сгорим! Огонь в наших телах! Все сгорит, и останется лишь пепел! И мы будем рабы пепла!
– Ша, – оборвал ее Серенький Волчок.
Его синяя рубаха начала изменяться. Коты ожидали, что на нем появится богатырская пластинчатая кольчуга, но вместо этого Серенький Волчок выбрал что-то вроде очень плотного и надежного бронежилета.
Хока тут же осеклась, а Марфуша, выглянув, громко восхитилась.
– Ох ты, каков удалец! Сразу видно – не детина лядащий, а богатырь настоящий! От наплечников блестящих прямо глаз не оторвать!
Серенький Волчок даже зарделся от такого комплимента.
– Ой, – сказала Маркиза, – я думала, у тебя тоже Меч-Кладенец…
– Меч есть, только не Кладенец, – ответил Серенький Волчок. – Кладенцов на всех не напасешься. Да и что с тем мечом делать в наше-то время да с таким-то врагом? Супротив Горыныча ружьецо в самый раз. Только оно у меня устаревшее, ружьишко-то, – «БФГ» конструкция. Кабы знать, как новые-то сработать. Все эти скорчеры, бластеры, болтеры…
– А это я знаю, – оживился Кисик, заметил, с каким уважением посмотрела на него Маркиза, и приободрился еще больше. – Хозяйка каждую ночь про них читает!
– Сказывай, – велел Серенький Волчок. Кисик мяукнул, и Волчок кивнул.
В руках его, затянутых в латные перчатки, появились вместо «устаревшего ружьишка» тяжелые футуристические штуки. Одна, по словам Кисика, должна была стрелять миллионовольтными разрядами, вторая – болтами.
– Говорю ведь – в самый раз! – Серенький Волчок запрокинул голову и издал громкий вой. – Ну, чудище обло да озорно, выходи на бой!
Он шагнул прямо сквозь стену и очутился напротив Змея Горыныча.
Змей обрушил на него струю огня, так что Серенький Волчок едва увернулся, и ему опалило волосы. Но и он был не лыком шит! Он выстрелил в Змея Горыныча сразу с двух рук. Крыло у Змея Горыныча оказалось поджарено и пошло волдырями, а шея покрылась пятнами крови, и выбитые болтами куски шкуры и мяса полетели во все стороны.
– Так его! – закричали коты, «болея» за друга.
– Скорострельные, – похвалил новое оружие Серенький Волчок, увертываясь от нового залпа огня. – Не то, что «БФГ»!
Иван-Царевич из последних сил отбивался от стаи озверевших навий. Их костлявые гниющие руки, распространяя запах тухлятины, тянулись к его горлу, с рож отваливались куски мяса, оскаленные зубы уже готовы были обгладывать кости богатыря… И вдруг целая стая людей в лебединых крыльях опустилась на верхнюю площадку.
– Где тут неупокоенный элемент? – строго спросил их предводитель. – Наш дорогой руководитель товарищ Яга поручила нам разобраться.
– А-ы-ы-ы! – взвыли навьи, но гуси-лебеди – а это, несомненно, были они, – отлично знали, что делать. Каждый из них надел на руку длинную перчатку, а перчаткой ухватил навью за шкирку. Неупокоенные души беспомощно обвисли, на глазах принимая снова человеческий облик.
– Отправляемся, – скомандовал предводитель, и гуси-лебеди с душами взмыли в воздух.
Иван-Царевич утер пот со лба и… позвонил в дверь Кисика.
Теперь коты явственно видели, что на нем никакой не кафтан и не перевязь с мечом, а обычные джинсы и джемпер. Хозяйка Кисика выглянула из дверей.
– Ванечка! Братик! – обрадовалась она. – А я думала, ты самолетом…
– Нет, я плацкартой, – ответил он. – Привет, Кирочка, сестричка! А что это у вас тут за пожар? Смотрю, пожарная стоит…
– А, – поморщилась девушка. – Это новые соседи. Такая неприятная семья! Вроде и приличные на вид люди, а все время скандалят, сын их стены обрисовал всякими гадостями, а теперь еще и пожар в подъезде наделал… Может, хоть теперь они за ним смотреть начнут. Ну ладно, бог с ними, я тут кое-что вкусненькое тебе сготовила…
Тем временем Змей Горыныч, жалобно трубя, развернулся и пустился наутек, роняя сопли из огромных ноздрей. Серенький Волчок испустил ему вслед торжествующий вой.

***
– Ну, как дела? – по привычке спросил Джин Симмонс.
Хока снова поправилась, даже чересчур – за время ее вынужденного отсутствия на верхних этажах скопилось очень много кошмарных сновидений, и она отъелась за две недели и блаженствовала. Марфуша и Нафаня рьяно принялись за дело, и во всех квартирах подъезда отныне все шло идеально: техника не ломалась, коммуникации работали как часы, а еда готовилась такая, что пальчики оближешь. Водяного Серенький Волчок заставил исправить содеянное, и в подвале было необыкновенно сухо – впервые за все время существования дома не протекала ни одна труба, даже комары передохли.
Бабай гордо приосанился.
– Говорю же, кабы я взялся за воспитание, так был бы отличный парень, – гордо сказал он.
Родители Димочки после устроенного им пожара заплатили жильцам подъезда компенсацию за обгоревшие двери и провели косметический ремонт за свой счет, после чего пересмотрели свой педагогический подход и строго-настрого запретили Димочке хамить старшим, ругаться, писать на стенах, играть со спичками и… запрещать пришлось много чего. Ведь мальчику в течение одиннадцати лет никто не догадывался объяснить, что хорошо, что плохо, а что и по-настоящему опасно. Но Бабай был уверен, что с его помощью дело пойдет на лад.
– Родители-то из таковских, что сами не знают, где зло, а где добро, – сказал он.
– Жаль, что убитых зверей не вернешь, – грустно сказал Афоня, и Кисик кивнул.
– Маркиза! – воскликнула хозяйка Маркизы, которая как раз шла по лестнице. – Опять ты с этим полосатиком… Ну что мне с тобой делать?
– А у них любовь, – пошутил, поднимаясь вслед за ней, Иван, не догадываясь, как близок к истине. – Здравствуйте, Наташа!
– Здравствуйте, Ваня, – сказала Наташа и покраснела. – Любовь – это хорошо, а что мне с котятами потом делать?
– Пристроим как-нибудь, – беспечно ответил Иван. – А я как раз хотел вас спросить, вы вечером не заняты? Мы с Кирой собираемся в кино. Может, присоединитесь?
Наташа подумала.
– Ну, – нерешительно начала она, – можно…
Они подхватили каждый своего питомца и пошли вверх вместе.
Афоня проводил их взглядом и сказал:
– Ну, похоже, это дело мы закончили успешно.
– Точно, – согласился Джин Симмонс. – Но расслабляться не стоит!

Санди Зырянова, блог «Дупло козодоя»

Спецподразделение «АнтиНЁХ» спасает Леночку

Хватит кровищи, даешь котиков )

Спецподразделение «АнтиНЁХ» спасает Леночку
Бета Хаджиме Мей
Вторая повесть из цикла, первая вот здесь: http://www.clubochek.ru/prose.php?id=56623


Каждый кот знает, что тень – это не просто так.
Когда тень лежит на земле или на полу, в ней собирается темнота. Чаще всего она не успевает закрепиться и рассеивается. Но если тень лежит на одном месте слишком долго, темнота разрастается, и образуются целые теневые тоннели и лабиринты. Коты в эти лабиринты по доброй воле не спускаются, да и вообще не спускаются; иногда кота можно заманить в мешок или переноску с помощью лакомства, но ни один кот не сунется в тень. Разве что кошка, если туда бросить ее котенка, – но Джин Симмонс из квартиры №57 ни разу о таком не слыхал.
Находятся существа, которые поселяются в теневых лабиринтах и считают такую жизнь самой удобной. Но существа эти – из тех, кого люди практически никогда не видят, они показываются только самым маленьким детям (и пугают их до полусмерти). Да, собственно, и котам их видеть мало удовольствия – уж очень они непонятные, – хотя с одной теневой сущностью Джин Симмонс однажды даже подружился. Но это было исключением, подтверждающим правило.
скрытый текстДжин Симмонс и его друзья – Маркиза с пятого этажа, Афоня со второго и Кисик – считали своим долгом защищать родной подъезд от опасных созданий, поэтому каждый день совершали обход. Правда, ничего опасного уже давненько не случалось, но это было и к лучшему, а бдительности четверка друзей не теряла. Ведь они были не просто котами, а спецподразделением «АнтиНЁХ». Название предложил Кисик, когда в подъезд проникло-таки злобное существо с Той Стороны, а Хока, жившая в голубом ящике возле квартиры №61, в сердцах назвала его «неведомой ёкарной хренью».
Хоку опасным созданием никто не считал, хотя она, без сомнения, относилась к Той Стороне. Хока всего лишь подглядывала чужие сны и потом с удовольствием пересказывала их приятелям – Бабаю, живущему за батареей, и Домовому Нафане, переквалифицировавшемуся в Подъездного. Бабая, заслуженного педагогического работника, которым пугали уже много поколений непослушных детей, тоже всерьез не опасались: он только ворчал и грозился, но еще ни одного ребенка не забрал. А уж о Нафане, который присматривал за порядком в подъезде, и говорить нечего.
Сейчас Джин Симмонс встретился с очень взволнованной Маркизой, которая хотела сообщить ему что-то важное. Но не успела.
– Маркиза! – послышался голос хозяйки Маркизы. – Маркизочка! Ну что ты скажешь! Почему эти кошки всегда выбегают в подъезд?
Хозяйка нашла Маркизу и подхватила ее на руки.
– Не надо с этим котярой встречаться, не надо, – заворковала она. – Он мейн-кун, а ты моя беленькая ангорочка. Мы тебя скоро с чемпионом повяжем, будут у тебя самые породистые котятки!
– Я и не собиралась, – прошипела Маркиза, – мы просто друзья!
Джин Симмонс тоже запротестовал, но его, как всегда, не поняли.
– Джин, – мяукнула Маркиза, когда ее тащили вверх по лестнице, – пропал ребенок! Леночка из 49-й! Кажется, это наше!
Джин Симмонс подошел к квартире Кисика и постучал в нее лапой. Вскоре послышалось мяуканье, и Кисика выпустили – его хозяева относились к коту с большим пониманием. Потом они вдвоем спустились на второй этаж и постучали к Афоне.
Афоня проскочил к ним через дырку в окне подъезда. Он выбирался из квартиры окольным путем – через форточку на козырек крыльца, а потом залезал обратно в подъезд.
Джин Симмонс ввел товарищей в курс дела.
– Что предпримем, братцы? – спросил он.
– Пойду-ка я прогуляюсь, – муркнул Кисик и облизал лапку. Кисик родился в подвале у бродячей кошки и молодость свою провел на помойках и трубах теплотрасс, пока его не подобрали и не назначили домашним питомцем, поэтому у него был самый богатый жизненный опыт в спецподразделении, а обширные знакомства поражали воображение.
– Это Бабай, как пить дать, – предположил Афоня. – Ведь детишкам все время говорят: «Не будешь слушаться – Бабай заберет!», вот Леночка не послушалась, и он ее того…
Джин Симмонс согласился с друзьями, но про себя подумал, что это еще не все. Леночка была невероятно послушной и очень-очень занятой девочкой. Ей было всего пять, у нее были бантики в кудряшках и нарядные отутюженные платьица, и никто никогда не видел, чтобы Леночка баловалась или капризничала. Она всегда чинно спускалась по лестнице за ручку с папой или мамой, и только тогда ее встречали соседи. Иногда Джину Симмонсу становилось ее даже жаль. Ну, что это за детство, в котором не поиграешь с подружками, не побегаешь по улице или по лестницам, не покричишь что-нибудь, не скатишься по перилам и не залезешь на дерево?
И Джин Симмонс решил опросить Хоку. Уж кто-то, а Хока хорошо знала, что к чему. Она постоянно сидела в своем ящике и наблюдала за происходящим, была в курсе всех событий у соседей и выдвигала собственные версии. Это был ценный свидетель!
А Кисик тем временем сбежал в подвал. Это было небезопасно по многим причинам, и Маркиза наверняка бы подняла мяв, но Кисик не зря слыл рисковой натурой, а неприкрытое беспокойство Маркизы его еще и подхлестывало.
Тяжелая дверь неприятно поскрипывала. В нос ударила вонь сырости, комаров и крыс. Кисик затаился. Ждать долго не пришлось – большая крыса пробежала мимо; Кисик напружинился и одним резким прыжком ловко поймал крысу, ухватив ее зубами за шею.
– А ну-ка, – потребовал он, прижав крысу лапами, – отвечай, зачем сожрала Леночку?
– Какую Леночку? Я никого не жрала, – испуганно запищала крыса.
– Я сам тебя сейчас сожру, и тебя, и твоих крысят, и всех твоих родственников, – зарычал Кисик. – Отвечай, куда спрятала труп?
– Я не ела никаких трупов, – заныла крыса. – Я эту Леночку уж давненько не вижу! Они такие противные, вся их семья, вечно упаковывают мусор в плотные пакеты и завязывают так, что не раздерибанишь и жратву не добудешь!
– Вот и мотив, – нажимал Кисик.
– Никакой не мотив. Вот если бы у Леночки твоей хоть булка была... я бы ее сперла. Но у нее и булки-то вечно нет, все ее мама носит. Они третьего дня вернулись ввечеру, а потом Леночка одна вышла. Ну, думаю, авось чего-то похавать вынесет… Нет, не вынесла. Так я к себе и вернулась несолоно хлебавши. А потом слышу, мамка ее вопит: «Лена! Лена!» – и молчок.
Кисик задал еще несколько вопросов, но больше ничего ценного от крысы не узнал.
Афоня же в это самое время беседовал с Бабаем.
– Да что ты, что ты! – замахал на него коричневыми сморщенными руками Бабай, так что у него встопорщилась седая борода. – Чтобы я, да робенка забрал! Да ты смотри, с кем говоришь, рыжая ты животная! У меня во! – и он вытащил из кармана зипунчика сложенную вчетверо грамоту с «ятями», печатями и подписями. В грамоте значилось, что «податель сего Бабай есть знатный воспитатель и дядька, дабы держать отроков и отроковиц в надлежащей строгости». – Пошто мне их забирать-то?
– А почему бы и нет? – удивился Афоня. – Как раз будешь их у себя в строгости держать. Знаю я тебя, хитрый ты старикашка!
– Ох уж эта молодежь, – заворчал Бабай и смущенно потупился. – Ежели я робенка заберу, строгости у меня не выйдет, а выйдет одно баловство. Люблю я шибко детишек-то. Сразу конфектами да петушками на палочке их баловать начну, а у них потом зубы заболят…
– Так ты, может, Леночку своими петушками угощал?
– Да ни в жисть! Мы же, Бабаи-то, без родительского зова прийтить не сумеем. Заповедано нам. А к Леночке меня и не звал-то никто, уж больно дитё послушное. Бывало, что ей мамка ни скажет, все она слушает. А уж мамка-то ее – то в один кружок! То в другой! То на танцы, то на курсы, то в школу раннего развития, ишь чего выдумали-то… Это ее, брат котик, Серенький Волчок унес. Как пить дать, он, собако серое! Уж такая окаянная натура, что самому боязно!
– А на каком основании ты на него такое возводишь? – удивился Афоня.
– Ну как же! Ведь даже в песенке поется: «Придет Серенький Волчок и ухватит за бочок да потащит во лесок под ракитовый кусток» – зря, штоль? Он, говорю тебе, он, проклятый!
…Попозже, подводя итоги, Маркиза заметила, что у Джина Симмонса оказался самый толковый свидетель. Хоку никто, кроме них, толковой не считал, потому что она была очень суматошной, болтливой и вечно все путала. Но благодаря ее любопытству Джин Симмонс узнал много полезного.
– А мне делать нечего, вот я и смотрю, кто куда идет, – стала она рассказывать. – Тебе же есть чего делать? Вот. Так ты вечно и не замечаешь, кто куда пошел, а я замечаю. Ну и отчего же не поболтать о том, кто куда пошел? Это же интересно, я-то никуда не хожу, и делать мне нечего. И про бабку Петровну могу порассказать, что она, старая мымра, чтоб ей, то в полицию ходит на соседей стучать, то в ЖЭК или как там его, понимаешь, в полицию жалуется! Мымра…
– Ты давай не про мымру, а про девочку Леночку, – перебил Джин Симмонс.
– Да погодь, погодь! Мне делать-то нечего, так и поговорить охота. Будет и про Леночку, коли про мымру неинтересно, только ты бы послушал про мымру, от нее все неприятности. Нет, за Леночку таки не скажу, может, Леночку мымра и не трогала, она такая, Петровна, хоть и мымра, но детей не обижает… Таки я про Леночку, да? С утра ее папаня в садик ведет, Леночку эту, за ручку, с развивающей игрушкой обязательно, с утра, значит, а садик не простой, Леночку в простой не поведут, это садик развивающий. И игрушка развивающая, уйму денег они на эти игрушки выбросили, и на садик тоже.
– А потом?
– А потом папаня на машине Леночку забирает, и уже маманя Леночку с другой игрушкой, тоже развивающей, в школу раннего развития ведет. Раннего, значит, не жук на скатерть начихал, чтобы ты понимал, – раннее значит раннее, еще до школы. Другой, простой, не раннего развития. И игрушка развивающая, значит. А там по-разному.
– Что значит «по-разному»? То папа забирает, то мама?
– Перестань сказать, глупый котяра, – возмутилась Хока. – Перебиваешь, а потом ничего понять не можешь! Скажи спасибо, что мне делать нечего, вот я с тобой и разговариваю, а то могла бы и не разговаривать! По-разному – значит, по-разному, чего тут понимать-то? Ежели вторник-четверг-суббота, так маманя ее в языковую школу водит, в языковую, значит, после раннего развития чтобы еще и языки. Ангельский, значит, и неменский, никак нынче без неменского. И без ангельского никуда. Ну, а если в другие дни, ангельский да неменский откладываются, маманя ее на бальные танцы водит. Не какие-нибудь, значит, а бальные! И еще в школу женственности записала, вот, – и Хока торжествующе воздела черный узловатый пальчик вверх. – Никто не знает, а я знаю! Мне делать-то нечего, так я и любопытствую, у кого что стряслось. Так она, сердешная, вышла поплакать – и с концами.
– Как – с концами?
– Ну что вы, коты, такие непонятливые? С концами – это с концами, – окончательно рассердилась Хока. – Плакала она тут, в подъезде, что ж непонятного? А потом ее маманя позвала и не дозвалась. И больше я не знаю, а знала бы, так тебе и не рассказала бы, очень уж ты непонятливый, хотя что с кота возьмешь? Если узнаю что-то новое, так и быть, расскажу. А то делать нечего, и скучно очень, так отчего не рассказать?
На условленном месте – лестничной площадке третьего этажа – Джина Симмонса уже ждали. Маркиза, которой удалось-таки улизнуть из дому, вычерчивала лапкой на стене логические схемы. Джин Симмонс изложил все, что узнал от Хоки.
– Вроде бы много узнали, а на самом деле ничего, – проворчал Кисик.
– Ну почему, – возразил Афоня. – Мы узнали, что Леночка подъезд не покидала. И что Бабай и крысы ни при чем, а сама она уйти не могла, потому что все время у нее какие-то занятия, ей гулять некогда.
– Чердак, – напомнила Маркиза. – Она может быть на чердаке.
– Беру на себя, – вызвался Кисик, горделиво выпятив грудь и кося на Маркизу зеленым глазом. Маркиза едва заметно улыбнулась ему в вибриссы. – У меня там есть знакомства.
– И у нас есть подозреваемый – Серенький Волчок, по словам Бабая. Кто такой этот Серенький, мы не знаем, но надо узнать и понять, чем это грозит девочке. Серенький Волчок мог похитить ее с целью причинения вреда или шантажа родителей. И, если Хока не ошибается, у меня появилась еще версия: Леночка могла вступить с кем-то в сговор и уйти, – продолжала Маркиза. – Раз она плакала, значит, не хотела ходить в такое количество кружков. Оно и понятно!
– Про Волчка,– напомнил Джин Симмонс.
– А что про Волчка? – не понял Кисик. – Сожрал он ее, это точно!
Все спецподразделение изумленно воззрилось на него.
– Мне про них хозяйка читала. Однажды в далекой-далекой галактике, – начал рассказывать Кисик, – была холодная заснеженная планета, суровая и немилостивая к людям, и на ней жили громадные полночные волки, – тут голос его совсем упал. – Людоеды…
– Погоди, погоди, – перебил его Афоня. – Какие еще людоеды? Это же верховые животные, а мордой почти как собаки! У нас, – объяснил он, – картина в прихожке висит. На ней, то есть на нем, Иван Царевич с какой-то тетенькой сидит.
Джин Симмонс почесал ухо задней лапкой.
– Эх, вы, – авторитетно сказал он. – Картина! Хозяйка читала! «Дискавери» вместе с хозяевами надо смотреть, вот что. Это стайные животные семейства канис, живут в лесу и в познавательных целях демонстрируются в зоопарках!
– Понятно, – подвела итог Маркиза. – Стайные животные, живут в лесу, морозоустойчивые, могут представлять опасность, в прирученном виде приносят пользу людям. Морда как у собак. Остается понять, приручен ли данный Серенький Волчок. Пока вероятность летального исхода, к сожалению, лапка на лапку.
Друзья понурились и дружно вознесли молитву котскому богу Непаникую, улегшись в набожной позе и сложив лапки под грудью, чтобы Леночку все-таки не съели. Им еще многое нужно было обсудить, но уже кричала с пятого этажа хозяйка Маркизы, и со второго этажа хозяева звали Афоню, а хозяйка Кисика просто вышла и взяла питомца на руки. Джин Симмонс вздохнул и отправился домой.
Поскребся в дверь.
Дверь долго не открывали. Должно быть, хозяева были заняты и не слышали.
И тут Джина Симмонса осенило.
Если Серенький Волчок пришел к Леночке из песни, значит, это был не простой зверь, а зверь с Той Стороны. Никакие царевичи и тетеньки на них в этом мире ездить не могли, конечно. А вот в далекую-далекую галактику через песню пробраться можно было запросто.
Нужную песню можно было найти в Заколдованном лесу. В этом ни один кот не сомневается – дорогу в Заколдованный лес коты знают с рождения. Вот только путешествие туда простым не назовешь. Вот жители Заколдованного леса нередко заходят к людям на огонек: для них все врата открыты. Баба-Яга разгуливает по магазинам, покупая новые блюдечки для золотого яблочка, держала для помела и шкурку для шлифования летательной ступы; коргоруши в компьютерных салонах режутся в стрелялки, Болотница обносит лавки с бижутерией, вредный старик Морозко стучит по батареям парового отопления, чтобы те лопнули как раз в холода, и молодые лешие и водяницы, держась за ручки, берут билеты в кино на «места для поцелуев», а потом спорят, кто кого и куда перетянет – Рэй Кайло на светлую сторону или Кайло Рэй на темную. А для обитателей Яви, даже для котов, пусть в Заколдованный лес закрыт. Толку с того, что дорога известна, если по ней нельзя пройти!
Надо бы поговорить с Домовым, решил Джин Симмонс.
С утра он выскользнул вслед за хозяевами, когда те спешили на работу, хотя и понимал, что теперь ему очень долго придется ждать их возвращения. Проголодается опять же. Ну да ничего, потерпим, подумал Джин Симмонс. Зато больше успею сделать!
Он увидел хозяйку Маркизы, которая несла любимицу в переноске.
– Мурр, – окликнул ее Джин Симмонс. – К вету? Ты что, заболела?
– Если бы! – зашипела, задыхаясь от злости, Маркиза. – К чемпиону на вязку, чтоб его мыши покусали! А потом котят продавать будут! Сходи к Нафане, слышишь? У него жена кикимора, она…
– Тихо, тихо, моя кисонька, – прервала ее хозяйка, – не надо так плаканьки, мою кисоньку встретит мальчик, и будет у них любовь!
– А-а-аррргх! – взвыла Маркиза, обозленная до предела.
Кисик поднялся к Джину Симмонсу.
– Что это с ней? – спросил взволнованно. – Это ее к вету, да? Она не больна?
– Не знаю, – со вздохом ответил Джин Симмонс. Он знал о чувствах Кисика, поэтому рассудил, что Маркиза сама должна с ним поговорить.
– На вязку, – догадался Кисик. – Эх… Впервые в жизни жалею, что я беспородный! Все верно: она идеальных статей, с родословной, а я кто? Гражданин помойки…
– Но ведь она его не любит, – попытался утешить друга Джин Симмонс.
– Да… Эх, беда мне, чтоб меня собаки загрызли, – вздохнул Кисик. – Ну ладно, давай займемся делом, это отвлекает. Что будем с людоедом Волчком решать?
– Верховым людоедом, – усмехнулся Джин Симмонс. – Тут у Маркизы еще версия возникла, надо бы проработать. У нашего домового-подъездного Нафани жена – кикимора. Вот тут и можно бы копнуть!
Маркиза не успела объяснить, почему быть кикиморой так подозрительно. Но антиНЁХовцы привыкли доверять ее логическому мышлению.
Нафаня не очень жаловал котов. Молодые домовые не прочь поиграть с кошками, но Нафаня был уже пожилым и солидным домовым и превыше всего ставил порядок. С его точки зрения, кот, разгуливающий по подъезду, – это непорядок; коту надлежит ловить мышей, мурлыкать, на худой конец возлежать на печке, а если печек в современных квартирах нет – тем хуже для котов. Однако Джин Симмонс уважал Нафаню за добросовестность и неизменное стремление поддержать жителей подъезда.
– А, вы, – недовольно сказал Нафаня, не приглашая котов внутрь. – Чего изволите?
– Уважаемый Нафанаил Иннокентьевич, – начал Кисик, – не забирала ли ваша почтенная супруга девочку Леночку?
– Да пошто ей та Алёнка? Моя Марфуша – кикимора знатная. Коли ее озлить, так может кудель спутать или там кашу пригореть, а то еще соль просыпать, чтобы муж с женой поругались. И правильно, неча кикимору сердить! Но чтобы Марфуше да дитё покрасть? Да вы, никак, валерьянки своей обпились! Пошли вон отселева!
Афоня, который тоже потихоньку присоединился к товарищам, не стерпел грубости.
– Да ты гавкнулся, лапочка, – прошипел он. – Мы пропажу расследуем! Может, ее уже и съели, эту Леночку, а ты помочь не хочешь! Просим тебя как человека…
– Дак что ж это за просьба такая – сразу Марфушу мою срамословить? Вы просите помощи, но просите без уважения, – назидательно ответил Нафаня и явно собрался отчитать котов по первое число, но вступилась сама Марфуша. Это была очень серьезная изящная кикимора в льняном сарафане, художественно порванном и обтрепанном по низу, и с длинной косой.
– Коли дитё пропало, так то злые люди сделали, – сказала она. – Пошто она сдалась кому-то с нашей стороны-то?
– Ну, – растерялись коты, – а как же мавки бесспинные, как же злыдни, лешие, чудь белоглазая, Морозко, русалки? Им-то дети зачем? Вот Серенький Волчок…
– А он-то… – начал Нафаня, но Марфуша его оборвала.
– Так он в Заколдованный лес с возвратом забирает, и то ежели дитё заснуть не могёт.
– А когда вернет?
– А почем нам-то знать? Может, забрать забрал, а вернуть забыл…
– Мы хотим попасть к нему в Заколдованный лес, – сказал Джин Симмонс, про себя радуясь. Найти Серенького Волчка оказалось даже проще, чем он думал.
Но радовался он рано.
– Коли врата в Заколдованный лес для вас закрытые, так они и не откроются, – сказал Нафаня, и Марфуша в этот раз согласно закивала. – То вам проводника надо. А мы с женой, извиняйте, не уполномочены, нас лицензий лишить за такое могут.
Коты подумали. Доставлять такие неприятности почтенным хранителям подъезда им не хотелось. Но беспокойство за судьбу Леночки перевешивало.
– А знаете, чего? Я вам подсоблю, – вдруг сказала Марфуша. – Вот зуб даю, что не наши то! Люди то девочку забрали! У меня от каждой тонкой двери ключик имеется, так я в дома-то позаглядываю, нет ли там Аленушки нашей. – Нафаня изумленно уставился на нее, и она пояснила: – Коли детки пропадают, непорядок это. А наше дело – следить, чтоб порядок был!
Немного обнадеженные, антиНЁХовцы поблагодарили и пошли в подъезд – совещаться.
– На чердаке ее точно нет, – сообщил Кисик. – Я летучих мышей спросил, они не видели. А мимо них не пройдешь!
– Я думал, они плохо видят, – заметил Афоня.
– Видят плохо. Но они все ощупывают своим писком. Девочку они бы заметили!
– Нам бы так, – вздохнул Афоня. – О, Маркиза!
Маркиза, сильно запыхавшись, стояла перед ними. Лапки у нее были забрызганы грязью – на улице стояла сырая и дождливая погода, а глаза сверкали.
– Еле удрала, – спокойно сообщила она. – Так, что вы узнали?
– На чердаке нет, – муркнул Кисик. Остальные рассказали о визите к Нафане.
– Если бы девочку украли люди, Хока бы что-то заметила, – раздумчиво заметила Маркиза. – И Бабай опять же, он старик проницательный. А теперь насчет проводника. Кисик, как думаешь, когда призывают Серенького Волчка?
Кисик задумался. Афоня и Джин Симмонс задумались тоже.
– Нафаня сказал, что он забирает детей с возвратом…
– В Заколдованный лес…
– Если ребенок не спит…
– Не спит! – Маркиза победоносно оглядела друзей. – Вспомним: Бабай сказал, что сам не может прийти к непослушному ребенку, его должны призвать родители. Что, если Серенький Волчок подчиняется тому же правилу?
– Маркиза, – торжественно заявил Афоня, – ты гений! Но нам это не очень поможет…
– Поможет, еще как, – перебил Кисик. – У нас же маленький ребенок в доме. И хозяйка иногда поет ему колыбельные. Правда, чаще всего она ему фантастику читает, малыш под нее засыпает еще лучше, чем под колыбельную…
– Ну да, – нетерпеливо сказал Джин Симмонс. – Остается дождаться, пока она споет.
– Не обязательно, – раздумчиво, словно пробуя сказанное на вкус, начала Маркиза. – Кисик, а ты саму колыбельную вспомнишь? Нам нужна формула вызова…
Кисик начал вспоминать. И вспомнил.
– Баю-баюшки-баю, не ложись на краю, придет Серенький Волчок и ухватит за бочок!
– Точно! И Нафаня те же слова вспоминал, – воскликнули Афоня и Джин Симмонс.
Маркиза потерлась мордочкой о мордочку Кисика.
– Ах, вот ты где! – вдруг послышался визг. – А я-то ее ищу! С таким трудом договорилась с хозяевами Рыжего Короля! Я чуть с ума не сошла! Поганая кошара!
– Ой-вэй, что за нервы, – прокомментировала сверху Хока.
Хозяйка Маркизы ухватила ее за шкирку и ринулась вверх, но на четвертом этаже застряла и заколотила в двери квартиры, где жила семья Кисика.
– Ольга Петровна, – завопила она, когда двери открылись, – дефабержируйте уже своего подобранца! Чтобы я его возле своей кошки не видела!
– Это мое дело, что делать со своим котом, – завелась и хозяйка Кисика, и их сердитые возгласы заполнили весь подъезд.
Маркиза сбежала вниз.
– Давайте побыстрее, пока они не кончили ругаться!
Они юркнули за угол – хотя в подъезде этот угол был едва намечен, и по-настоящему укромное место найти было невозможно, и начали повторять: «Баю-баюшки-баю…» В третий раз сверкнуло, бахнуло, и огромная тень пала на них.
Зверь, который присматривался горящими глазами к четвертке борцов с НЁХами, действительно отдаленно напоминал собаку. Но что это был за зверь! Размером выше человеческого роста в холке, с огромными шерстяными лапищами, жуткой оскаленной пастью, серый и невероятно грозный, он действительно мог проглотить само солнце, не то, что маленькую девочку.
– Серенького Волчка вызывали? – рыкнул зверь, облизываясь. – Где чадо-то?
– И… извините, уважаемый Серенький Волчок, – начал Джин Симмонс; Афоня поднял шерсть и выгнул спину дугой, а Кисик загородил собой Маркизу. – Мы ищем пропавшую девочку. Она, случайно, не у вас? Леночка, рыжеволосая, пять лет…
– Тьфу ты, – прорычал Серенький Волчок, снова полыхнуло, и на месте зверя очутился здоровенный детина. Длинные белокурые волосы спускались на широченные плечи, на которых едва не лопался синий кафтан, борода стояла торчком, а изо рта выглядывали острые хищнические клыки. Детина с удовольствием повел плечами и уселся прямо на пол. – Так-то гутарить сподручнее, – объяснил он. – А то я, как в волчьей шкуре заговорю, вечно язык прикусываю. Так чего у вас с этой отроковицей-то? У меня ее не бывало. Дак я бы долго и не держал. Мое дело – душу забрать, чтобы дитё поспало, а потом обратно положить.
Коты взирали на него с почтением. В человеческом обличии Серенький Волчок ростом был по меньшей мере вдвое выше, чем самый долговязый из жителей подъезда, а одной рукой мог бы запросто проломить несущие стены дома, даже не заметив, что они там были. Под глазом у него красовался темный синячище.
– Вы рассказывайте, не молчите, – поторопил Серенький Волчок. – Что вы за коты, ежели баять не желаете? Кот – Баюн, и точка! А ежели у вас история знатная выйдет, так я вас еще и награжу по-своему, по-волчьи. Люблю занятные враки послушать – страсть!
– Если бы враки, – вздохнули коты и принялись в который раз объяснять ситуацию. Серенький Волчок слушал, не перебивая, только подбадривал рассказчиков кивками лохматой головы.
– А та кикимора, как бишь ее, Марфутка? – она чего-нибудь разведала? – наконец спросил он.
– Ну… – замялся Джин Симмонс.
– Я ее сейчас позову, – нашелся Афоня. Он действительно ринулся вниз, в дежурку домового, и вскоре появился вместе с Марфушей.
– Нетути, – скорбно сообщила Марфуша на все расспросы. – А мамка ейная, значит, переживаеть! И папка тоже! Мамка вся извелась, исплакалась, что без чада папка ее бросит и другую, значит, в дом приведет. Экая она, молодежь-то, нешто раньше такое могло быть?
– Раньше и похуже бывало, – рыкнул Серенький Волчок, – нонешняя молодежь не чета былой, они детей с ответственностью заводят, а не потому, что Бог дал. А папка-то чего?
– А он на год вперед занятия проплатил в школах ейных, – охотно пояснила Марфуша, – и теперича беспокоится, что коли Аленушка не найдется, так они деньги не вернут.
– Тьфу! – плюнул Серенький Волчок. – Кабы я раньше знал, каковы родители бывают, со своим батей-то меньше бы заедался. – Он потер ушибленный глаз. – А то с ним поспорили про охоту, ну, я ему и двинул. А он – мне, – и Серенький Волчок смущенно засмеялся. – Так, вы вот чего молвите: где та отроковица-то стояла?
Хока тоже спустилась и робко поглядывала на него.
– Таки тут, – показала она. – На этаже под нами.
Коты уставились друг на друга.
– Тень! Там же тень, потому что окно только до половины! И она старая, с огромной дырой в лабиринт…
– Теневой лабиринт! Как мы могли об этом забыть!
– Она туда провалилась!
– Девочку надо спасать, – заявила Маркиза. – Серенький Волчок, ты нам поможешь?
– А чего помогать-то? Пугнуть али сразу загрызть? – деловито спросил тот.
– По ситуации, – решила Маркиза. – У нас, у котов, нюх не очень, а у волков как у родственников собак он должен быть хорошим. Я в таком вот акцепте.
Серенький Волчок подумал, потом резко поднялся – вспышка, и перед товарищами снова стоял огромный волчище.
– Садитесь на спину, – велел он тоном, не допускающим возражений. – Поехали, чай, не Гагарины, чтобы особой команды ждать!
…Эту поездку верхом на Сереньком Волчке четыре кота, кикимора и Хока запомнили на всю оставшуюся жизнь. Джин Симмонс вцепился в мощную серую шерсть всеми четырьмя когтями, а Афоня, кажется, даже зубами – но где ему было прокусить такую холку! В два прыжка Серенький Волчок преодолел оба лестничный пролета, ударом могучей шерстяной лапищи пробил тонкую перепонку, отделявшую Явь от входа в теневой лабиринт, и ринулся внутрь.
Джин Симмонс знал, что лабиринты невелики – теневые сущности, которые в них обитали, все были очень миниатюрными. Но Серенький Волчок на удивление легко поместился под сводами, вымытыми темнотой в плоти мироздания.
– Р-р-р! – раскатился его свирепый рык. – Так, чую людской дух, – деловито, резко сменив тон, доложил он. – Кабы мне Аленкину вещь с запахом дали…
– Дак вот же, – и Марфуша протянула ему носовой платочек, разрисованный диснеевскими принцессами.
– Тьфу, ну и уродство, – прорычал Серенький Волчок, обнюхивая платочек.
– Это принцессы, – радуясь поводу поговорить, начала Хока. – Ее же в школу женственности записали, там сплошных принцесс готовят, вот так, чтобы женственными были!
– Чушь это все, – вынес вердикт Серенький Волчок. – И так царевичей на этих принцесс не напасешься и богатырей, сплошь завалящие маменькины сынки, а если их еще в школах штамповать, так хоть святых выноси! Своим умом бы жить учили, больше толку бы… Ага, чую, – прервал он сам себя и взвыл. – Чтоб тебя, проклятого! Опять язык прикусил! Пошли, ребятушки! – и он ринулся вперед с удвоенной скоростью, хотя у друзей и так свистело в ушах от его стремительной скачки.
Внезапно Серенький Волчок затормозил всеми четырьмя лапами. Коты едва удержались на его спине.
Теневые существа сгрудились в жалкую толпу и, дрожа от ужаса, смотрели на пришельцев красными глазками. Их маленькие лапки были умоляюще подняты. Нет, понял Джин Симмонс, эти создания не могут никому причинить вред. Но Леночка?
Серенький Волчок бесцеремонно отпихнул одно из теневых существ, и за ним коты увидели маленькую девочку с бантиками в рыжих косичках.
– Вы… вы кто? – испуганно спросила она.
– Ленка! – заорал Джин Симмонс. – Ты чего тут сидишь, балда? Ну-ка, марш домой!
– Не пойду, – сказала Леночка и заревела. – Не пойду-у-у! Меня еще в одну школу записа-а-а-али-и-и-и! Будут учить, как принце-ееее-ссой бы-ыы-ыть! Не хочу-у-у-у! Не хочу развивающих игрушек, и английского не хочу, и логопеда! Хочу в мячик поиграть и в куклы! И почитать про курочку Рябу, а не про то, как быть принцессой!
Коты окружили девочку и стали ее утешать и уговаривать.
– Ну, а как ты будешь жить без родителей?
– Знаешь, как они беспокоятся?
– А что ты кушать будешь?
– А когда ты вырастешь, что ты будешь делать?
– Я… я мультики хочу, – всхлипывая, сказала Леночка, – про губку Боба, а не учебные!
– Так, все, – рявкнул Серенький Волчок. Марфуша тем временем напустилась на жителей лабиринта:
– Как вам не стыдно! Похитили чадо-то! Его ищут, волнуются, папка с мамкой места себе не находят, а вы тут с ним забавки крутите! Дети вам не игрушки!
– Но она так плакала, – оправдывались теневые существа, немного успокоившись и отойдя от первого испуга. – Нам стало ее жалко, и мы захотели ее немного развлечь! Что плохого в том, что ребенок немного поиграет? Ведь у нее совсем нет друзей!
– Все, я сказал, – повысил голос Серенький Волчок. – Дружить вы и так-то сможете, чай, не в далекую галактику улетаем, – он ехидно покосился желтым глазом на Кисика. – А дитё должно к родителям вернуться. Ну, а уж как ее из половины ейных курсов да школ вызволить – то мы отдельно помозгуем. Уж всяко пропасть не дадим!
…Уже позже, когда Леночка, помытая и накормленная, спала у себя дома, а ее мама тихонько плакала на кухне под утешения папы, Серенький Волчок зашел попрощаться к спецподразделению «АнтиНЁХ».
– Вернут ее бате денежки-то, – хмыкнул он в клыки. – И за школу этих, как их, прынцесс, и за школу раннего развития. Танцы – то пусть, и ангельская речь тож не помешает, но этак мучить дитё все ж не след.
– А где же ей научиться жить своим умом? – волнуясь, спросила Маркиза.
– Дак умеет она уже. Главное, чтобы охота не пропала! Ну, а вам поклон, котейки, – Серенький Волчок отряхнулся. – Вона, держите! – маленький нож сверкнул и упал у лап антиНЁХовцев. – Коли повидаться захотите аль историю занятную узнаете – милости просим в Заколдованный лес!

Санди Зырянова, блог «Дупло козодоя»

Бурлаково

Бурлаково
Бета |Chaos Theory|
Текст написан для команды Славянского фэнтези
Р, джен



Кто же не знает, что мельница место нечистое, а сам мельник с нечистой силой знается?
Коли добрая душа у него да сердце сильное – вреда от того нет: уговорит мельник Водяного себе помочь, крутится-вертится водяное колесо, мука мелется тонко да ладно, кому от того плохо? А коли жаден мельник, то хуже: назовет к себе на мельницу чертей и ну заставлять их муку молоть. Черти-то работники удалы, мука у них на загляденье, ан без дела они сидеть не могут. Вот, чтобы они на самого мельника не кинулись, заставляет их мельник дым из печки в кудряшки завивать. Они и завивают. А как только погаснет огонь в печи – тут-то и пиши пропало.
скрытый текстВот был в одной деревне, Бурлаково она звалась, такой жадный мельник. Еремой звали, а за глаза – Жадобой.
Принес ему как-то раз Матвей, Федоров сын, зерно на мельницу. Много – целую подводу. Уж решил, что валандаться по многу раз в нечистое место? – сразу пусть смелет все, да и по тому. Матвей, вишь ты, не из бедных был. Как крепость-то отменили, отцу его хороший надел земли достался, а что семья работящая да оборотистая, сумели они добра нажить немало. А только сразу расплатиться с Жадобой не смог: половину заплатил, остальное, сказал, после того, как муку продаст.
Зло взяло Жадобу, что Матвей на муке своей копейку заработает. Мог бы и я ту муку взять да продать, думает. И надумал он часть муки продать, денежки в карман положить, а остальное Матвею отдать, авось не догадается.
Сказано – сделано. Вызвал он чертей, велел им муку на подводу грузить, одного черта за возницу посадил – и в уездный город на ярмарку. Продал, деньги в кубышку сложил и радуется.
Он-то, Жадоба, из таковских был, что деньги ему не на удовольствия надобны. Какое там! Купит, бывало, себе пряник – и ну жалеть, что потратился, рубахи до дыр занашивал, сапоги до самых заморозков не носил: берег. В деревне баяли, что у него целые сундуки денег. А толку с них? – да никакого.
Вот пришел Матвей за своей мукой, пересчитывает мешки и диву дается.
– Что это, – говорит, – Ерема Сергеич, муки так мало? Ты и половины зерна не смолол, али как? Уговор же был, что сегодня все смелешь!
– Что ты, побойся Бога! – Жадоба ему. – Все смолол, не изволь беспокоиться, в лучшем виде, смотри, мука до чего хороша!
– Дак мало ее! – и осерчал Матвей. За Жадобой разное водилось, вот он кулаком о стол и бахнул: – Вынь да положь мне всю мою муку, а не то найду управу!
– Ах, – говорит Жадоба, – чтоб тебя черти забрали! Чтоб тебе в первом же бочаге утопнуть, окаянный, муки ему мало!
Матвей за словом в карман не лез – сам послал Жадобу куда следует, пригрозил еще раз, да и пошел. Вернуться через день обещал.
А черти-то Жадобу услышали. И рады-радешеньки, обрыдло им печной дым завивать в кудряшки. Как переезжал Матвей через мост, налетели на него черти, один лошаденку его пужанул так, что понесла, остальные подводу его перевернули, Матвея в воду стащили и держат, пока не захлебнулся.
Матвея в деревне уважали. Горевали о нем сильно. Жадоба тоже печальным притворился, все рассказывал жене его, детям да отцу с матерью, как любил Матвеюшку что брата родного. Потом, правда, припомнила вдовица, что Жадоба и с братом-то расплевался из-за жадности своей, но то уже потом было…
А ночью раз – и стук в дверь Жадобину!
Не вышло у чертей душу Матвееву в ад занести, как Жадоба велел. Праведной жизни он мужик был: и верный, и добрый, и работящий, и набожный, и даже пить не пил – а то, может, был бы похуже. Но и в рай Матвеева душа не долетела. Осталось у ней на земле дельце одно, из тех, что вернуться мешают.
Высунул нос Жадоба – ан глядь, Матвей стоит. По телу вода стекает, рубаха мокрая прилипла, борода вся водой сочится. Стоит Матвей и руку протягивает. А рука-то вся белая, сморщенная, опухла уже, ногти отслоились…
– Где моя мука, Ерема Сергеич? Ты мне муки недодал!
Перекрестился Жадоба и дверь захлопнул. А в сенях – вонь стоит. Тиной речной пахнет да мертвечиной.
Стал Жадоба худеть да бледнеть. В церковь что ни день заходил, – а до церкви далеченько было, Бурлаково-то на отшибе стоит, до ближайшего села чуть не полдня езды, да Жадоба не ленился. Молебны заказывал, свечки ставил.
Тут-то вдова Матвеева и смекнула: нечисто дело. Не было такой уж дружбы у ее муженька с Жадобой, не о чем им и говорить было. Никак, думает, Жадоба в гибели Матвеюшкиной повинен.
А к Жадобе мертвец по ночам как повадился – так и не остановишь. Никакие молебны не помогали. Первый день пришел – белый да слегка опухший. Второй – уж и трупные пятна пошли. На третий день явился Матвей весь синий, раздутый, на лице кожа лопнула. Завонял всю избу так, что сидеть в ней нельзя было.
Крепился Жадоба, пока Матвей снова не пришел.
Видит Жадоба – страшный Матвей. Губы рыбами отгрызены, зубы длинные да желтые торчат. Щеку сом проел, лицо все треснуло, поползло, куски щеки до плеча висят. В волосне грязная тина запуталась, борода вся в иле речном. Рубашка порвана, и видно, как с одной стороны Матвей весь распух, синий, в складках тела кровь подтекла, и кожа прогнила на черных пятнах, а с другой Матвея черви едят-едят, торчат из него да шевелятся. Раскрывает Матвей рот свой – длиннозубый, зловонный – да и шипит, говорить-то ему без губ никак:
– У… ха…
– Далась тебе эта мука, проклятый! – кричит Жадоба. – Черт тебя не взял! Чтоб твоей женке черти ту муку на спинах отвезли, окаянный, чтоб они ей и деньги твои отнесли, подавись ими, чтоб мне провалиться, только тебя больше не видеть!
Тут-то его черти и услыхали заново.
Стыдно им было, что Матвея не смогли в ад отправить, так они с большим рвением за дело взялись. Похватали мешки с мукой, схватили сундук с деньгами – и бегом к Матвеевой вдове. Свалили все у ней под стеной избы. Собака лает, разрывается, – вышла вдова глянуть, что да как, думала, хорь или лисовин за курочкой пришел, ан глядь: мешки с мукой да сундук денег!
Поняла вдова это так, что Жадобу совесть замучила, вот он и решил хоть так ей за гибель мужа отплатить. Поплакала она. Да Матвея не вернешь, а пятеро детишек жрать просят, – вот и взяла и муку, и деньги, исправнику жаловаться не стала, а наутро же взяла старших сына с дочкой, поехала в город и устроила на те деньги в гимназию, как барчуков. А про Жадобу и не вспоминала больше.
Жадоба, вишь ты, весь день провел спокойно. Душу ему мысль ела, что те могильные червяки – мертвого Матвея: деньги-то отдал! И муку! А зато больше мертвяк к нему ходить не будет, глядишь, опять разбогатеет. Уж чего-чего, а надувать деревенских, да и городских Жадоба умел.
Да коль Жадоба надеялся, что искупил вину перед Матвеем, – так нет. Не пришел в тот вечер к нему Матвей: видать, отправился-таки в рай. Зато явились черти.
– Ты, хозяин, – говорят, – велел, чтобы ты провалился. Вот мы твою волю и выполняем.
Заорал Жадоба благим матом, замахал руками. Я, говорит, и в мыслях того не держал, по ошибке сказал. Да черти – они черти и есть. Им слово молвил – значит, все, не воробей оно, уже не поймаешь. Люди бы Жадобе поверили, а с чертями того нельзя.
Вырыли черти яму до самой преисподней у Жадобы под ногами. Отскочил Жадоба – а яма-то за ним передвинулась. Отскочил снова – яма опять за ним. Прыгал так Жадоба, бегал, запыхался весь, наконец, обессилел и упал оземь.
Тут-то под ним та яма и раскрылась полностью. Провалился Жадоба в самую черную глубину, где багровый огнь играл. Облизнуло пламя Жадобины ноги, опалило их, да и обуглило – только черные головешки торчат. Всплеснулась смола – окатила Жадобу по шею так, что сгорел он весь, только с черных ребер смоляные капли стекают. А затем обрушился на Жадобу лед – не холодный, не горячий, а жжет хуже огня и смолы, и перестал быть Жадоба и на земле, и под землей.
Черти же его в ад не вернулись. Плохой Жадоба был хозяин – забыл отпустить их перед смертью, а больше никто того не может сделать. Вот они и остались в деревне Бурлаково. Шибко там куролесили, люд пугали, болезни насылали, а то пожар устроили. И снялись деревенские, и разъехались из деревни незнамо куда.
Так что, коли заметите по-над Волгой-матушкой деревню разваленную да обугленную, нипочем туда не идите. А ежели увидите, как над старым-престарым пепелищем все еще вьется дым колечками, так и знайте: то Бурлаково, где одни черти до сих пор завивают дым, потому что больше некому им ничего приказать.

Санди Зырянова, блог «Дупло козодоя»

Сотрясающие землю

Обожи, динозавры это такой неиссякаемый источник вдохновения )) почти как котики.

Сотрясающие землю
Написано для WTF Prehistory 2018
R, драма


Примечание: тероподы - общее название семейства, хищные двуногие динозавры. Сейсмозавры - травоядные динозавры, считаются одними из крупнейших, название переводится как "сотрясающие землю"

Над болотом поднимались тяжелые испарения. Пар струился между стволами, кутая древовидные хвощи и гинкго, и в его белесом саване время от времени проступали массивные тела. Их обладатели неспешно пережевывали податливые болотные травы или склонялись к воде, если находили чистую лужицу между островками сфагнового мха.
скрытый текстГде-то в небе парили мелкие твари с перепончатыми крыльями, но из лесу их не было видно – частью из-за испарений, частью из-за густых древесных крон. Влаголюбивые растения благоденствовали в мягкой сырости под солнцем, гревшим каждый день одинаково.
Небольшой хищный ящер приподнял и вытянул шею, высматривая добычу. Не то чтобы вокруг не было ничего съедобного, – было. Но это съедобное неизменно оказывалось или слишком хорошо защищенным, или слишком огромным. Ящер уловил какой-то запашок и осторожно двинулся вглубь болота.
С каждым его шагом запашок становился отчетливее. Плох тот хищник, который не умеет отличать смрад болотных испарений, тухлых газов и гниющей травы от запаха разлагающейся плоти. Чуткие ноздри втянули гнилой воздух еще раз… Так разить могло только от крупной туши. Что ж, если не влипнуть вслед за тем, кто издавал этот запах, можно неплохо поживиться.
Болото дарило и воду, и пищу всем: мелким травоядным, для которых тут было раздолье, и хищникам, которым порой везло – крупный ящер, сумевший продраться между влаголюбивых деревьев, мог увязнуть в трясине, и его туша не один день кормила всех жаждущих. Вот только всегда существовала опасность или увязнуть самому, или попасться на зуб кому-то покрупнее.
Ящер подобрался к неподвижной бесформенной туше. Она не так уж и разложилась, однако к ней уже причастился не один хищник: тот бок, который выступал из воды, оказался почти полностью обглоданным. Желтоватые окровавленные ребра, на которых еще сохранялись ошметки мяса и кожи, торчали из зеленоватой жижи, под которой просматривались полусъеденные потроха; так же обглоданная почти до костей, торчала задняя лапа, переднюю уже отгрыз кто-то из удачливых едоков. Будь ящер покрупнее, он бы вытащил тушу из воды и перевернул, но этому она была не по зубам. Поэтому ящер сунул голову в воду, сильно при этом рискуя, и зацепил зубами мягкие потроха.
Крохотные пузырьки легких лопались в его пасти, истекая остатками крови и водой.
Внезапно болотная вода всколыхнулась, и туша пошевелилась. По земле прошла тяжелая вибрация, будто от чего-то невозможно громадного. А потом голова – огромная змеиная голова на длинной-длинной шее – просунулась между стволами.
Холодные, ничего не выражающие глаза смотрели на ящера совершенно бесстрастно. Ящер застыл. Тварь была явно травоядной, но в любой момент могла пришибить любое более мелкое существо. Все в ящере кричало «беги, спасайся!», но он выбрал другую стратегию.
«Убегаешь – значит, надо напасть». Таково правило любого хищника, потому что убегают только более слабые, а значит, могущие послужить добычей.
Тварь сверкнула влажными желтоватыми зубами – мириадами мелких зубов, приспособленных для перетирания грубых веток и хвои. И отлично умеющих освежевать всякого, кто попадется между этих вытянутых челюстей.
А потом огромная голова метнулась и с размаху поддала ящеру, так, что он шмякнулся в воду, забарахтался, наконец, вылез на сравнительно твердую землю и пустился наутек.

***
Они шли уже который день.
Ящер шел за ними следом.
За стадом молодых особей присматривали вполглаза взрослые, но в самом стаде взрослых не было. Они держались поодаль, время от времени подходили к молодняку, будто убеждаясь в том, что им ничего не грозит, потом отходили. С каждым днем они подходили все реже.
Молодняк был разного возраста – от совсем мелких, которых ящер убил бы одним укусом, до довольно больших и уже готовых к размножению. Взрослые жили по отдельности. По-видимому, они оставляли двух-трех крупных самок для присмотра за детенышами; по мере того, как детеныши подрастали, самки одна за другой уходили, чтобы жить в одиночестве. А может быть, самки просто шли там же, где и молодняк, потому что на пути стада росло много травы и одиноких деревьев.
Ящер был несказанно рад тому, что взрослые уходили.
Они с годами становились так велики, что не могли даже войти в леса – их колоссальные туши не пролезали между деревьями. Уделом этих существ были растения с окраин леса – ровно настолько, насколько можно было вытянуть длинную шею, которую они обычно несли параллельно земле. Мощные ноги, каждая с огромным когтем на одном пальце, длинные и необычайно гибкие, как плети, хвосты, сильные челюсти и невероятные размеры – существа воплощали первобытную, непобедимую мощь. Нечего было и думать о том, чтобы атаковать одно из них. А вот детеныши…
Однажды ящер уже едва не поживился одним из них. Он выбрал самого мелкого, еще нескладного, большая голова на длинной шее то и дело перевешивала, заставляя беднягу клевать носом вперед. Длинная тонкая шея. Как раз подходящая для того, чтобы перекусить ее одним ударом пасти. Ящер выждал время, когда детеныш чуть отстанет от остальных, и молниеносно бросился на него, но просчитался: шея детеныша оказалась слишком гибкой и подвижной, она резко отклонилась, и перебить ее не удалось. Острые зубы хищника лишь вырвали кусок мяса. Ящер бы не остановился на этом, но более крупные детеныши внезапно набросились на него, и удары их сильных хвостов заставили его убраться. От особенно сильного удара кожа на боку лопнула; теперь рана загноилась, сочилась сукровицей и причиняла невыносимую боль, но ящер привык к боли. Гораздо больше его донимал голод.
Ящер кружил вокруг стада, небезосновательно полагая, что раненый детеныш рано или поздно начнет отставать, и можно будет довершить начатое.
И вдруг ему повезло.
Один из детенышей – покрупнее, с виду сильный и крепкий – вдруг начал спотыкаться и заваливаться. Раненый, наоборот, выздоравливал и резво трусил между старшими, а этот с каждым шагом явно слабел. Его шея уже падала на землю. Стадо остановилось, чтобы поесть, а когда снялось идти дальше, ослабевший уже не мог двигаться. Он остался на земле – сначала стоя, потом осел, вытянул шею и затих.
Теперь ящер вел себя осторожнее. Не хватало, чтобы другие детеныши снова набросились на него. Прошло немало времени, прежде чем он решился подобраться к умирающему.
Он еще дышал, но еле-еле. Ящер огляделся. Вот-вот детеныш подохнет и начнет издавать зловоние – на запах падали соберутся другие хищники и, чего доброго, отберут его добычу. Следовало торопиться. Ящер вцепился в горло детеныша. Его шея была уже слишком толстой, чтобы перекусить ее одним движением челюстей, но ящер сумел сразу пережать горло, детеныш слабо задергался, и скоро все было кончено.
Ящер хотел было отгрызть ему голову, но не довел дело до конца – детеныш и так мертв. Поэтому ящер вцепился в могучие ляжки, каждая из которых превышала его собственные размеры, и принялся отгрызать куски сочного мяса. Детеныш еще не успел стать жилистым и жестким; стоило пробить твердую, задубевшую чешуйчатую шкуру, и в зубах оказывалась мягкая, упоительная мякоть. И ящер блаженствовал. Как давно ему ничего не попадалось, кроме падали! Ящеру было не привыкать, но вонь гниющего мяса на зубах уже порядком приелась. То ли дело молодая, свежая, еще сочащаяся кровью плоть…
Он остался возле детеныша на ночь.
Ночью поел еще раз, ободрав шкуру и со второй ляжки.
А на рассвете появились другие.
Эти другие принадлежали к иному виду. Мелкие, юркие, но очень сильные для своих размеров, они шли стаей. И, увидев ящера с останками детеныша, начали обходить его полукругом. Они не тратили время на рев, рычание, отпугивающие атаки – нет, их целью были и детеныш, и сам ящер.
Ящер издал злобный визг, но уже знал, что проиграл, и если сейчас не ретироваться, то на кону будет стоять не только тушка, начавшая разлагаться. Поэтому он перескочил через тушу и понесся вдаль, даже не оглядываясь. Если новые враги погонятся за ним, он и так об этом узнает.
Бежать по дороге, которой прошло стадо детенышей, оказалось легко и удобно. Их огромные ножищи протаптывали целые колеи, пригибая к земле или ломая не только стебли, но и стволы небольших деревьев. Ящер бежал, пока не выбился из сил, и наконец снова увидел стадо.
Они спокойно стояли на месте и кормились. Им попалось несколько очень высоких деревьев, стоящих довольно далеко друг от друга, – раздолье! От нижних ветвей этих деревьев уже остались только обглоданные сучья. Старшие, почти взрослые детеныши обступили деревья сплошной стеной. Шеи, вздымавшиеся на почти двадцатиметровую высоту, возносили головы к молодым веткам на вершинах.
Один из детенышей поменьше показался ящеру слабее других.
Это следовало взять на заметку.
Последующие несколько дней ящер снова шел за стадом и «пас» больного малыша. Он не слабел так стремительно, как его неудачливый братишка, но тащился еле-еле. Оставалось только дождаться, пока он отстанет.
Но детеныш отнюдь не собирался покорно ложиться и умирать. Он ел не хуже других и упорно плелся и плелся вместе с остальным стадом. А на ночь вместе с другими малышами забивался в середину стада, куда хищникам ходу не было – по краям становились выросшие детеныши, каждый из которых мог легко растоптать и более крупных охотников, чем ящер.
Наконец удача улыбнулась ящеру.
Они зашли в лесистую и болотистую местность. Деревья здесь росли куда гуще, чем на болоте, где ящер впервые увидел взрослого, и войти в чащу могли только самые маленькие. Ящер оценивающе оглядел гигантские стволы, кроны, закрывающие небеса, липкие лужи между ними… Сырой туман витал между растениями, кутая их в сероватую пелену, запахи прелых растений, болотных газов и застоявшейся воды липли к коже детенышей и путались в зачаточном перьевом покрове ящера, пропитывая его волоски. Детеныши тем временем нашли поляну, где им ничего не мешало, расположились на кормление. Длинные шеи просовывались между стволами, чтобы отъесть ветку-другую или нащупать куст папоротника.
Слабый детеныш прошел туда, где старшие могли только просунуть шею. И ящер пошел за ним.
Детеныш начал ощипывать какой-то куст и вдруг насторожился – и бросился улепетывать обратно на открытую опушку. Ящер рванулся, чтобы настичь его, пока он не спрятался между тушами старших…
Земля внезапно содрогнулась. Еще. И еще раз. Ящер уже знал, что означают эти содрогания.
И все-таки он не был готов к тому, что гигантская туша, появившись в просвете стволов, закроет небо и поляну, и к тому, что узкая стреловидная голова на длинной сильной шее возникнет, как из воздуха, прямо перед ним.
Ящер успел испытать настоящий смертный ужас, потому что голова распространяла не только запах лесной травы и хвои, но и запашок падали, а зубы в пасти могли размалывать и измельчать отнюдь не только растительную пищу. Пасть распахнулась, впиваясь в горло ящеру.
Он не умер от первого же укуса, и не умирал еще долго. Он чувствовал нестерпимую режущую боль, но не мог визжать из-за перекушенного горла, а тысячи острых зубов обстоятельно и медлительно вырывали из его тела куски мяса. Пережевывали. Потом вырывали следующие…
Так же, как и сам ящер пожирал своих жертв.
И он был еще жив, когда гигант размером с целый холм отвернулся и пошел своей дорогой, по пути сыто отрыгнув и заглотав пару больших камней, а за ним потянулось стадо молодняка. В центре стада по-прежнему шел слабый детеныш.

Санди Зырянова, блог «Дупло козодоя»

* * *

Елочный шарик
джен, R
Написано к ДР кэпа Oriella


Варнинг: крипи-ориджи можно тащить с указанием автора.

Новогоднее безумие подхватывало и вертело человеческие водовороты, заводя в отверстые омуты магазинов и вынося на стремнины уличной торговли. На каждом углу продавались облезлые сосны, аромат хвои и мандаринов витал над городом, тысячи ног месили полурастаявший снег. Анна Сергеевна уже купила все запланированное, но не удержалась и заглянула на маленький блошиный рынок. Сейчас там продавали подержанные гирлянды и искусственные елки, самодельные елочные игрушки и тому подобную дребедень. Покупать Анна Сергеевна ничего не собиралась, да и деньги у нее почти закончились, однако перед искушением прицениться к лебедю из бумаги или поблекшей мишуре не устояла.
– Женщина, – окликнул ее один из торговцев, разложивших товары прямо на земле, подстелив газету, – а хотите советские игрушки? Такие, как в нашем с вами детстве!
С точки зрения Анны Сергеевны, елочные игрушки времен ее детства проигрывали современным – не такие яркие, а главное, очень хрупкие. Помнится, у нее в первом классе был любимый шарик…

скрытый текстЭто был чудесный шарик, хотя на первый взгляд в нем не было ничего особенного. Бордового цвета, тускло-глянцевый, он на самом деле не был шариком, а состоял из множества многоугольников. И на каждой многоугольной грани была нарисована белая выпуклая спираль. К тому времени шарик был уже старым, и спираль немного пожелтела, как слоновая кость. Маленькая Аня всегда вешала этот шарик на елку посередине – ей нравился необычный цвет – и немедленно забывала о нем.
Но однажды она, держа Мишутку под мышкой, подошла к елке и всмотрелась в спирали на гранях.
Они вращались.
Это было так странно, так неожиданно, что Аня сняла шарик с елки и взяла в руки, озадаченно вглядываясь в бордовые тусклые грани. Голова у нее закружилась, и на минуту к горлу подступила тошнота, а потом…
Исчезло все. И большая, под потолок, пихта, которую наряжали в качестве елки, и два мандарина на столе, и сам стол, и югославская стенка, которой так гордилась мама, и стереосистема, которую только недавно раздобыл папа. И старая коробка из-под большой куклы, в которой хранились елочные шары. И красные мамины тапочки с самодельными помпонами.
Вокруг царил снег и холод, бесконечный нетронутый снег и лютый холод, а неподалеку виднелся заснеженный лес. Аня поежилась, но вдруг обнаружила на себе вместо халатика светлый комбинезон, а на ногах – настоящие унты, как на рисунке в ее новой книжке. Даже с вышивкой.
В руке, теперь одетой в варежку, оставался бордовый шарик. Откуда-то Аня знала, что, если шарик потеряется или разобьется, она не вернется никогда.
Мишутка тоже оставался под мышкой, такой маленький и темный среди мутной снежной белизны, – до этого Ане казалось, что ее любимая игрушка белая, белоснежная, разве что немного затертая от постоянного таскания в руке.
– Смотри, Мишутка, – сказала Аня, и блестящие черные глазки Мишутки вдруг моргнули, – там лес. Как думаешь, пойти?
– Конечно, – ответил Мишутка. – Там наверняка елка и друзья. И другие медведи.
– Ты… Мишутка, ты разговариваешь? Вот здорово! А почему раньше молчал?
– Потому что раньше нельзя было, – объяснил Мишутка, дрыгнул лапами и вывернулся из-под Аниной мышки. Аня взяла его за переднюю лапу, и они пошли в лес.
Как там было весело! Снег лежал на лапах гигантских елей, чистейшие сугробы громоздились там и тут, но пробираться между ними оказалось совсем не трудно. Огромные белые волки кружили вокруг Ани, но близко не подходили, только косили спокойными желтыми глазами, точно предупреждая о чем-то. Белые зайцы лихо отплясывали на поляне вокруг большого снеговика. Белая лиса, не обращая на Аню никакого внимания, сидела по-человечески на пеньке и кокетливо прихорашивалась перед зеркалом. Две белочки, тоже белые, развешивали на одной из елок блестящие шишки, обернутые фольгой – Аня еще ни разу не видела такой красивой фольги!
– Пойдем, пойдем, – торопил ее Мишутка, дергая за руку, – не надо останавливаться. Я хочу увидеть настоящих медведей!
– Но я хочу посмотреть на других зверей тоже. Медведи от тебя не убегут!
– Тебе не надо тут ни на кого заглядываться…
– Почему?
Мишутка не ответил, только сильнее потянул вперед.
– Дурачок, – проворчала Аня. – Плюшевая башка, а в башке опилки! Выдумал черт-те что…
Если бы папа или мама ее услышали, наверняка сделали бы замечание. Но родителей рядом не было, Аня впервые так далеко зашла в лес без старших. Ей не было ни страшно, ни неуютно – она словно бы попала домой, она любила всем сердцем этих удивительных зверей, эти огромные деревья, этот кристально чистый снег… и каждое дерево казалось ей знакомым. А Мишутка просто трусит, рассуждала Аня про себя.
Они выбежали на поляну, заметенную снегом так же, как и весь лес. От красоты у Ани снова захватило дух. Елки окружали ее, словно стены волшебного дворца. На самой поляне редко росли кусты – малина, такая же, как у бабушки в деревне, только более высокая, и калина, алая от подмерзших ягод, а за поляной тек ручей. Вода в нем была очень темной и очень быстрой, так что даже не замерзла, несмотря на мороз. Аня с сомнением посмотрела на перекинутый через ручей мостик. Вроде и надежный, но как-то боязно было на него ступить. А ну, как заблудится? Папа с мамой волноваться будут…
Внезапно большая белая тень вышла из-за дерева.
– Медведь, – благоговейно прошептал Мишутка.
– Здравствуй, маленький брат, – рыкнул медведь глубоким басом. Аня ахнула от восторга.
– Живая? – медведь присмотрелся к Ане, та попятилась, а медведь вытянул шею и принюхался. Аня пискнула; медведь оскалился и проревел: – Вон!
Мишутка упал в снег.
Медведь подхватил его зубами и вперевалочку зашагал к мостику, но внезапно притормозил и обернулся.
– В нем часть твоей души, – глаза медведя блеснули тяжелым золотом. – Когда-нибудь ты вернешься сюда, живая…
Аня ничего не понимала; ей очень жалко было Мишутку, а медведь напугал ее до слез. Все, что у нее оставалось из прежней жизни в доме с родителями, это шарик, и Аня снова взглянула на него, словно ища поддержки.
Спирали вращались.
Голова закружилась…
Аня лежала на полу, обеспокоенные родители наклонились над ней с градусником, стаканом воды и какими-то пилюлями. Рядом валялись осколки бордового шарика.
Новый год Аня провела в постели, сильно простудившись. Мишутка куда-то пропал, но Аня убедила себя, что ей просто приснилось это приключение, – с температурой во сне еще и не такое увидишь…

Воспоминания захлестнули, и Анна Сергеевна на минуту выпала из реальности. А когда очнулась, взяла из рук продавца бордовый граненый шарик с пожелтевшими, как слоновая кость, спиральками на тусклых гранях.
– У меня в детстве был точно такой же, – сказала она, и голос ее пресекся от непонятного волнения. – Сколько?
– Забирайте, – ответил продавец. – Забирайте даром!
– Спасибо, – и Анна Сергеевна заторопилась домой.
Вот бы еще такого плюшевого мишку найти, и вечер ностальгии можно считать удавшимся, – усмехнулась про себя Анна Сергеевна. Вернуть бы детство хоть на миг…
Юность и тем более зрелость ей возвращать не хотелось. Припомнить только ошибки, которые она натворила! В юности потеряла голову от любви настолько, что забыла обо всем, и об учебе в институте тоже. Вылетела. Любовь прошла, оставив только слезы и горькую обиду, а учиться пришлось в техникуме, чтобы иметь в руках хоть какую-то профессию. Профессия Анне совсем не нравилась, но уж какая была… И работа не нравилась, Анне казалось, что она заслуживает большего. А чего? Она и сама не знала. Потом замужество. Рождение детей, один из которых давно уехал и за десять лет ни разу не написал, второй пошел по кривой дорожке. Развод, долгая и неприглядная дележка имущества. Смерть бабушки, затем папы. Раздоры между родственниками из-за наследства… Анна Сергеевна вдруг осознала, что ей нечего вспомнить, кроме бордового шарика и родителей, когда они были еще молоды и счастливы. Ну… разве что недолгий курортный роман в доме отдыха? Роман был так себе, Анна Сергеевна даже не помнила, как звали ее «возлюбленного», зато как же она боялась, что муж все узнает! Да, это тоже вспоминать не стоило.
Она пришла домой, переоделась в халат и тапочки. Налила себе чаю. Включила телек – по всем каналам шли предпраздничные кулинарные шоу и реклама.
Вздохнув, Анна Сергеевна взяла в руки свой шарик. Конечно, спирали не двигались, в детстве это ей показалось под влиянием высокой температуры…
Они вращались.
Голова закружилась – как тогда, в детстве…
Анна Сергеевна обнаружила себя среди снегов. Бесконечные белые просторы, нетронутые и холодные. Только теперь под снегом тут и там виднелись какие-то холмики. «И живых, и мертвых – снег тихонько все украл», вспомнилось ей. Она решила не думать, что это за холмики.
Невдалеке по-прежнему виднелся знакомый лес, и Анна Сергеевна решительно зашагала туда, держа шарик в руке.
На ней снова были комбинезон, унты и варежки, но теперь под все это заползал лютый холод, бесконечный и жуткий – как будто кровь больше не гналась по жилам, и ноги отказывались слушаться. Громада заснеженного леса внушала невыносимый ужас, но откуда-то Анна Сергеевна знала, что должна пройти через нее и выйти к той поляне, а уж там-то пройти по мостику, и все станет хорошо.
Ей хотелось увидеть добрых белых зверей, которые так понравились ей в детстве. Но внезапно в глаза бросились алые пятна на белом. Снег был разбросан и взрыт, а в центре поляны что-то лежало. Что-то красное, с клочьями шерсти, и Анна Сергеевна не успела сообразить, что это, чтобы отвернуться. Перед ней валялись обглоданные останки зайца – с разодранным брюхом, одна лапа оторвана и заброшена в кусты, вторая вывернута под неестественным углом, горло разорвано, с освежеванной морды снята шкурка, и только одинокий золотистый глаз даже в смерти наблюдал за ней.
Анна Сергеевна выдохнула.
Внезапно она сообразила, что волки и медведи, да и лисы – это хищники. И если в прошлый раз они ее не тронули, то лишь потому, что случайно были сыты. И понятно, почему сыты. Ей просто повезло, что она не наткнулась на остатки их тогдашнего пиршества, а еще больше повезло, что сама не стала пищей.
Страх навалился на плечи, замедляя движения, но Анна Сергеевна знала: надо идти. Иначе замерзнет насмерть.
Под дальней елкой снова появилось красное пятно. Теперь Анна Сергеевна поспешила зажмуриться, но успела заметить маленькие беличьи ребрышки, торчавшие из окровавленного снега, и слипшийся от крови белый хвостик.
Белочку было жалко до слез.
Анна Сергеевна торопко пробиралась через сугробы. Странно, в тот раз между ними так легко было идти, подумала она.
И споткнулась обо что-то, занесенное снегом.
Это были останки лисы – так же обглоданной и выпотрошенной, как и заяц, и белка. Мясо с ребер было счищено, требуха из брюха – выедена, и торчали острые зубки из пасти, такой же окровавленной. Должно быть, лиса не сдалась без боя. А может, успела попировать той же белкой, прежде чем попасться в зубы волкам.
Анна Сергеевна, проваливаясь в сугробы и задыхаясь, бросилась бежать, но уже не понимала – куда она идет и зачем. Шарик в руке жалобно хрустнул.
И внезапно все закончилось. Она снова стояла на той же поляне, и там царило все то же торжественное безмолвие и красота. Все так же алели примороженные ягоды калины и торчали из-под снега высокие стволики малиновых зарослей, все так же быстро журчал незамерзающий ручей, и мостик все так же висел над темной водой. Только в этот раз он не пугал, а манил и звал.
Анна Сергеевна остановилась.
Шарик, хотя и треснул, еще держался в руке.
Но кто-то маленький выбежал на мостик.
– Мишутка! – Анна Сергеевна даже подпрыгнула от радости, как маленькая. – Мишутка! Это ты?
– Это я, – Мишутка, темный на белоснежном снегу, подбежал к ней. – Аня! А помнишь, как мы наряжали елку? И как ты сказала, что у меня в башке опилки? Я так скучал по тебе!
– И я по тебе скучала, – Анна Сергеевна присела и обняла его. – Ты был моим единственным настоящим другом, Мишутка. Все остальные забыли меня, а ты – нет.
– Ты останешься со мной?
– Конечно! А твои друзья, большие медведи, не скажут, чтобы я уходила?
– Нет, – улыбнулся Мишутка. – Теперь твое место здесь.
Он взял ее за руку и повел через мостик. Анна Сергеевна на миг замедлила шаг, обернулась.
Конечно, это не могло быть правдой. За спиной остался лес – но не дневной и заснеженный, со спящими под снегом елками, а сумрачный черный, безжизненный, затянутый грязью и поросший мертвенно светящимися грибами на гнилых стволах, между которыми тут и там валялись разлагающиеся тушки животных. В одной бесформенной массе, покрытой шевелящимися червями, Анна Сергеевна узнала белого волка…
«Показалось», – сказала она себе и отбросила елочный шарик в снег. – «Надо идти, а то я и так долго тянула с этим. Теперь мое место – здесь!»
Страницы: 1 2 3 следующая →

Лучшее   Правила сайта   Вход   Регистрация   Восстановление пароля